Глава 11. Камера сорок семь
24 ноября 1989, пятница
Самолёт приземлился в Пулково в полдень. Павел не стал заезжать домой — сразу на такси до Московского вокзала. Пятнадцать рублей, грабёж средь бела дня, но плевать. Время дороже.
В такси думал.
Двадцать семь лет. Камера хранения на вокзале. Это вообще возможно? Ячейки же освобождают, если не платить. Или нет?
Вспомнил — на вокзалах были разные камеры. Автоматические, с кодом — те да, освобождали через сутки. Но были и другие, старые — с ключами, как сейфы в банке. Арендовались на год, на пять, на сколько угодно. Если платить.
Мать могла заплатить вперёд. Или договориться с кем-то. Или…
Ладно. Сначала проверить.
Московский вокзал — громада из красного кирпича, часовая башня, толпы людей. Внутри — гул голосов, объявления по громкой связи, запах креозота и пирожков с вокзальных лотков.
Камеры хранения — в подвальном этаже, налево от главного зала. Павел спустился по лестнице, прошёл через тяжёлую дверь.
Длинный коридор, тусклые лампы, по стенам — ряды металлических ящиков. Автоматические — новые, блестящие. А дальше, в конце — старые, с дверцами и замочными скважинами. Тех самых.
У стойки сидела женщина — лет пятидесяти, в синей форме, читала журнал.
— Здравствуйте, — сказал Павел. — Мне нужна камера номер сорок семь.
Женщина подняла глаза. Оценивающе оглядела его.
— Ключ есть?
— Есть. — Достал из кармана, показал.
— Сорок седьмая… — она полистала толстую тетрадь. — Ого. Долгосрочная аренда. С шестьдесят второго года.
— Она ещё действует?
— Действует. — Женщина удивлённо посмотрела на него. — Оплачена до две тысячи десятого. Кто-то серьёзно подготовился.
Две тысячи десятого. Мать заплатила на полвека вперёд. Или кто-то за неё.
— Можно пройти?
— Конечно. Вон туда, в конец коридора. Левый ряд.
Пошёл. Ноги ватные, сердце колотится. Номера на дверцах — тридцать девять, сорок один, сорок три…
Сорок семь.
Дверца металлическая, выкрашена серой краской. Облупилась местами, видна ржавчина. Замочная скважина — латунная, потемневшая от времени.
Павел достал ключ. Рука дрожала — сильно, заметно.
Вставил в скважину. Повернул.
Щелчок.
Дверца открылась.
***
Внутри — темнота. Павел пошарил рукой, нащупал что-то. Вытащил.
Сумка. Старая, кожаная, коричневая. Потёртая, но целая. Застёжка на ремешке, латунная пряжка.
Огляделся. В коридоре никого. Женщина за стойкой далеко, не видит.
Расстегнул сумку.
Папки. Три штуки — картонные, серые, с завязками. Сверху — конверт, толстый.
Достал первую папку. Развязал.
Бумаги. Машинописные листы, рукописные заметки, какие-то справки. На первом листе — заголовок:
«Шестаков Б.П. Материалы».
Руки тряслись. Перелистнул.
Списки. Фамилии, даты, пометки. «Уволен по указанию Ш.» «Арестован, дело сфабриковано». «Выслан из Ленинграда». «Погиб при невыясненных обстоятельствах».
Десятки имён. Десятки судеб.
Вторая папка. Фотографии — чёрно-белые, зернистые. Шестаков с какими-то людьми. На обороте — даты, места. «Дача в Комарово, май 1959». «Квартира на Невском, декабрь 1960». «Ресторан «Астория», март 1961».
На одной фотографии — Шестаков и мать. Сидят за столом, рядом бутылка шампанского. Он смотрит на неё — жадно, по-хозяйски. Она — в сторону, лицо напряжённое.
На обороте: «Новый год, 1961. Он не отпускал её весь вечер. А. злился».
А. — Андрей. Отец.
Третья папка. Открыл — пусто. Только обложка и несколько рваных краёв, будто листы выдрали.
Кто-то уже был здесь.
Конверт. Толстый, запечатанный. Вскрыл.
Внутри — аудиокассета. Маленькая, стандартная. На наклейке — надпись от руки: «Разговор. Шестаков — Ковалёв. 12.02.62».
И записка. Короткая, торопливым почерком:
«Паша, если ты это нашёл — значит, я не смогла сама. Эта кассета — главное. Береги её. Не дай ему уничтожить. М.»
М. — мама.
Павел стоял посреди коридора, прижимая сумку к груди. Голова кружилась.
Она знала. Она готовилась. Собирала компромат годами. И спрятала — на случай, если не сможет использовать сама.
Двадцать семь лет это ждало его.
— Молодой человек? — голос сзади. — У вас всё в порядке?
Обернулся. Женщина со стойки стояла в нескольких шагах, смотрела настороженно.
— Да. Всё хорошо. — Голос хриплый, чужой. — Спасибо.
Застегнул сумку. Закрыл камеру на ключ.
— Я заберу вещи.
— Как хотите. — Женщина пожала плечами. — Камера ваша, вещи ваши.
Пошёл к выходу. Спокойно, не торопясь. Хотя внутри всё кричало — бежать, скорее, прочь отсюда.
На улице — холод, снег, толпа. Павел отошёл от вокзала, завернул за угол. Прислонился к стене, закурил.
Руки всё ещё дрожали.
***
Домой ехал на трамвае. Сумку держал на коленях, не выпускал. Смотрел в окно и думал.
Третья папка — пустая. Листы вырваны. Кто-то уже был в камере. Когда? Как? Ключ был у дяди, он не вскрывал конверт…
Или у матери был второй ключ?
Или у кого-то ещё?
Шестаков. Он мог знать про камеру. Если он… если он поймал её тогда, в шестьдесят втором. Заставил говорить. Она могла сказать про документы.
Но тогда почему не забрал всё? Почему оставил часть?
Не знал точно, что там? Или торопился? Или…
Слишком много вопросов.
Дома первым делом — послушать кассету.
Вставил в «Весну». Нажал «воспроизведение».
Шипение. Потом — голоса. Два мужских.
Первый — резкий, командный: «Ты понимаешь, что это значит?»
Второй — глуше, мягче: «Понимаю, Борис Петрович. Но я не могу…»
«Не можешь? Или не хочешь?»
«Это же подлог. Чистый подлог. Если всплывёт…»
«Не всплывёт. Если ты будешь делать, что говорят».
Пауза. Шорох.
«А если откажусь?»
«Тогда всплывёт другое. Помнишь Иванову? Пятьдесят восьмой год? Ты ведь подписывал её дело».
«Это было…»
«Это было то, что было. И бумажки все на месте. У меня».
Долгое молчание. Потом — сдавленно:
«Что нужно делать?»
«Вот так лучше. Слушай внимательно…»
Запись оборвалась. Шипение, щелчок.
Павел перемотал, послушал снова. И снова.
Шестаков — это точно он. Голос, манера говорить — как у начальства, привычного командовать. А второй — Ковалёв. Кто он? Подчинённый? Сообщник?
«Подлог». «Иванова, пятьдесят восьмой год». «Бумажки на месте».
Шантаж. Шестаков шантажировал этого Ковалёва. Заставлял делать что-то незаконное.
Двенадцатое февраля шестьдесят второго. За месяц до исчезновения матери. Она записала этот разговор. Как? Где? В кабинете Шестакова? На совещании?
Рисковала жизнью, чтобы это получить.
И теперь — у него в руках.
***
Вечером пришла Лена. Он позвонил с вокзала, сказал — нашёл, приезжай.
Она ворвалась, как вихрь — в снегу, раскрасневшаяся, глаза горят.
— Показывай!
Разложил на столе. Папки, фотографии, кассета. Лена смотрела, листала, слушала запись.
— Это же… — она подняла голову. — Это же бомба. Реальная.
— Знаю.
— Списки людей, которых он уничтожил. Фотографии. Запись шантажа. — Она покачала головой. — С этим можно идти куда угодно. В прокуратуру. В газеты. На телевидение.
— Можно.
— Так почему ты сидишь?
Павел помолчал. Взял фотографию — ту, где Шестаков и мать.
— Потому что это не всё.
— В смысле?
— Третья папка — пустая. Кто-то уже побывал в камере. Забрал часть документов.
— Кто?
— Не знаю. Но если Шестаков знает про эти материалы… если он знает, что я их нашёл…
Лена побледнела.
— Он может прийти за тобой.
— Может.
— Паш, надо спрятать это. Куда-нибудь. Не дома.
— Куда?
Она задумалась. Потом сказала:
— У моей бабушки дача в Токсово. Зимой там никого. Можем отвезти туда.
— А если найдут?
— Не найдут. Дача записана на бабушку, другая фамилия. Никто не свяжет.
Павел смотрел на неё. Маленькая, упрямая. Готова лезть в это вместе с ним.
— Лен, это опасно.
— Я знаю.
— Реально опасно. Не как в кино. Шестаков — убийца. Если он узнает…
— Я знаю, — повторила она. — И мне плевать. Ты думаешь, я тебя брошу? Сейчас?
— Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.
— А я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Она взяла его за руку. — Мы вместе. Помнишь?
Помнил.
— Ладно, — сказал. — Едем в Токсово. Завтра.
— Почему не сегодня?
— Потому что мне нужно сделать кое-что ещё.
— Что?
Павел взял кассету. Покрутил в руках.
— Сделать копию. Несколько копий. И отправить в разные места. Чтобы, если со мной что-то случится — это всё равно всплыло.
Лена кивнула.
— Умно. Куда отправишь?
— В прокуратуру. В «Ленинградскую правду». И… — он помолчал. — Козлову. Тому следователю. Он обещал помочь.
— Думаешь, справится?
— Думаю, попробует. Он тридцать лет ждал этого. Как и Рубин. Как и дядя. — Павел убрал кассету в карман. — Они все ждали. Теперь — дождались.
Лена сжала его руку.
— Я горжусь тобой.
— Не надо. — Он отвернулся. — Пока гордиться нечем. Я ещё ничего не сделал.
— Сделаешь.
Смотрела на него — снизу вверх, как всегда. В глазах — вера. Абсолютная, безусловная.
Он её не заслужил.
Но постарается заслужить.
***
Ночью не спал. Сидел над бумагами, читал, сортировал.
Списки жертв Шестакова. Двадцать три фамилии. Уволенные, арестованные, высланные, погибшие. Люди, которые встали у него на пути. Или просто не понравились. Или знали слишком много.
Одна запись выделялась:
«Соколова В.С. — см. отдельно».
Соколова. Девичья фамилия матери.
«См. отдельно». Где — отдельно? В той папке, которую выпотрошили?
Значит, про неё было что-то особенное. Что-то, что кто-то не хотел, чтобы нашли.
Павел курил сигарету за сигаретой. Пепельница переполнилась, дым висел под потолком.
Мать. Двадцать семь лет.
Где она сейчас? Жива? Мертва?
Если жива — почему не вернулась? Почему не дала знать?
Если мертва — где тело? Кто убил?
Шестаков. Всё ведёт к нему.
Завтра — копии, Токсово, рассылка.
А потом — к нему. Напрямую.
Павел погасил сигарету. Закрыл глаза.
Скоро рассвет.
