15 декабря 1989, пятница
Михеев позвонил в четверг вечером.
— Громов, нашёл. Ковалёв жив. Живёт в Пушкине, на пенсии. Согласился говорить.
— Когда?
— Завтра. В два часа. Адрес запиши.
Записал. Пушкин, улица Магазейная, дом двенадцать, квартира три.
— Один поеду?
— Лучше со мной. — Михеев помолчал. — Он нервничает. Боится. Если придёшь один — может передумать.
— Хорошо. Где встретимся?
— На вокзале. В час.
В Пушкин ехали электричкой — полчаса от Витебского. Михеев курил в тамбуре, смотрел в окно.
— Расскажи про него, — попросил Павел.
— Ковалёв Виктор Степанович. Семьдесят два года. Бывший редактор Ленинградского радио. Работал с пятьдесят четвёртого по семьдесят восьмой. Уволен по собственному желанию.
— По собственному?
— Официально. — Михеев усмехнулся. — На самом деле — выдавили. Он начал задавать неудобные вопросы. Про коллег, которые исчезали. Про Шестакова.
— И его не тронули?
— Повезло. Или кто-то прикрыл. — Журналист затянулся. — Он молчал сорок лет. Боялся. А сейчас… говорит, что устал бояться. Хочет рассказать правду.
— Перед смертью?
— Может быть. У него рак. Лёгкие. Врачи дают полгода, максимум год.
Павел смотрел в окно. Заснеженные поля, деревеньки, дачи.
Ковалёв умирает. И хочет облегчить душу.
Бывает.
Дом на Магазейной — старый, двухэтажный, ещё дореволюционной постройки. Облупившаяся штукатурка, деревянные ставни, палисадник под снегом.
Поднялись на второй этаж. Михеев постучал.
Открыли не сразу. Шаркающие шаги, звяканье цепочки.
На пороге — старик. Худой, согнутый, в вязаном жилете. Лицо серое, изрезанное морщинами. Глаза — тусклые, усталые.
— Михеев?
— Я. И Громов, как договаривались.
Ковалёв посмотрел на Павла. Долго, оценивающе.
— Вы — сын Веры?
— Да.
— Похожи. Глазами. — Он отступил. — Заходите.
Квартира маленькая — две комнаты, кухня. Чисто, но бедно. Мебель старая, книги на полках, иконка в углу.
— Садитесь, — Ковалёв указал на диван. — Чай будете?
— Не откажемся.
Старик ушёл на кухню. Михеев достал диктофон, положил на стол.
— Для записи, — шепнул Павлу. — Он согласился.
Ковалёв вернулся с подносом — три чашки, чайник, сахарница. Руки дрожали, чашки звенели.
— Ну, — сел в кресло напротив. — Спрашивайте.
Михеев включил диктофон.
— Виктор Степанович, расскажите про Шестакова. С самого начала.
Ковалёв откинулся в кресле. Закрыл глаза.
— С начала… — Голос хриплый, надтреснутый. — Я пришёл на радио в пятьдесят четвёртом. Молодой, глупый, верил в светлое будущее. Шестаков тогда уже был — редактором, куратором. Все знали, кто он такой. Все боялись.
— Кто он такой?
— Человек из органов. — Ковалёв открыл глаза. — Формально — редактор. На самом деле — надзиратель. Следил за настроениями, докладывал наверх. Кто что сказал, кто с кем встречался, кто анекдот рассказал.
— Стукач?
— Больше. Стукачи просто доносят. Шестаков — решал. Кому жить, кому нет. Одно его слово — и человек исчезал. Увольняли, арестовывали, высылали.
— Вы это видели?
— Видел. — Старик сжал руки. — Многих видел. Коллег, друзей. Вчера работали рядом — сегодня их нет. И никто не спрашивает, куда делись. Боялись.
— А вы?
— Я тоже боялся. Молчал, работал, не высовывался. — Он помолчал. — А потом — Вера.
Павел подался вперёд.
— Что — Вера?
— Она пришла в шестидесятом. Молодая, красивая, талантливая. Голос — один на тысячу. Шестаков на неё глаз положил сразу. Все видели.
— Она ему отказала.
— Отказала. Вышла за Андрея — хорошего парня, честного. Шестаков взбесился. Но виду не подал. Ждал.
— Чего ждал?
— Случая. — Ковалёв отхлебнул чаю. — Такие люди терпеливые. Год ждут, два, десять. А потом — бьют. Когда не ждёшь.
— И дождался?
— Дождался. В шестьдесят первом осенью. Приехала делегация из Финляндии. Вера с ними работала — переводила, показывала. Один из финнов — Лехтонен — с ней сдружился.
— Сдружился?
— Не знаю насколько. — Ковалёв пожал плечами. — Может, просто разговаривали. Может, больше. Но Шестакову хватило. Он на неё дело завёл — связь с иностранцем. Контрразведку подключил.
— Ермакова?
Старик вздрогнул.
— Вы знаете про Ермакова?
— Знаю.
— Тогда знаете больше моего. — Ковалёв потёр лоб. — Ермаков — это другой уровень. Я с ним не пересекался.
— Ладно. Что было дальше?
— Дальше… — старик замолчал. Собирался с мыслями. — В феврале шестьдесят второго Шестаков вызвал меня. К себе, в кабинет.
— Зачем?
— Сказал — нужна услуга. — Ковалёв смотрел в пол. — Хотел, чтобы я написал на Веру донос. Что она антисоветчица, что ведёт подрывные разговоры, что связана с иностранными агентами.
— Вы согласились?
— Нет. — Голос дрогнул. — Отказался. Сказал — не буду врать на невинного человека.
— И что он?
— Засмеялся. Сказал — тогда я напишу на тебя. Вспомнил старое дело — пятьдесят восьмой год. Я тогда подписывал какие-то бумаги, не читая. Оказалось — донос на коллегу. Иванова, её потом посадили.
— Шантаж.
— Чистый шантаж. — Ковалёв поднял глаза. — Он записал этот разговор. Вы слышали, наверное.
Павел кивнул.
— Слышал. У меня есть копия.
— Значит, знаете. — Старик вздохнул. — Я испугался. Согласился. Написал донос — как он просил. Всё ложь, от первого до последнего слова.
— И что случилось?
— Ничего. — Ковалёв развёл руками. — Вера исчезла раньше, чем донос пошёл в ход. Сбежала из роддома, растворилась. Шестаков взбесился — искал её, копал, но не нашёл.
— А донос?
— Уничтожил. Сам. Через несколько лет, когда понял, что она не вернётся. — Он помолчал. — Но вина осталась. Сорок лет живу с ней.
Михеев выключил диктофон.
— Виктор Степанович, вы готовы повторить это публично? На камеру, для газеты?
Ковалёв долго молчал. Потом кивнул.
— Готов. Мне недолго осталось. Хочу умереть с чистой совестью.
— Спасибо.
— Не за что. — Старик посмотрел на Павла. — Вы её ищете? Веру?
— Ищу.
— Найдите. — Голос дрогнул. — Она была хорошим человеком. Храбрым. Не заслужила того, что с ней сделали.
— Найду.
Ковалёв кивнул. Глаза заблестели — слёзы?
— Идите. Устал я.
Встали, попрощались. У двери старик окликнул:
— Громов.
— Да?
— Шестаков всё ещё опасен. Он вас не отпустит. Берегитесь.
— Берегусь.
— И ещё… — Ковалёв помолчал. — Если найдёте Веру — передайте от меня. Скажите, что прошу прощения. За всё.
— Передам.
Дверь закрылась.
На улице — мороз, солнце низкое, снег блестит. Красиво.
Михеев закурил.
— Ну что, есть материал. Свидетель, показания, запись. Теперь можно печатать.
— Когда?
— Через неделю. Может, две. Надо согласовать с редакцией, проверить факты. — Он посмотрел на Павла. — Готов к последствиям?
— К каким?
— К любым. Когда это выйдет — Шестакову конец. Но он попытается ударить раньше. По тебе, по свидетелям, по всем.
— Знаю.
— Знаешь — это хорошо. — Михеев затушил сигарету. — Береги себя, Громов. И своих. Следующие две недели — самые опасные.
Пошли к станции. Электричка через двадцать минут.
Павел думал.
Ковалёв подтвердил всё. Шестаков — убийца, шантажист, мразь. Теперь есть свидетель. Живой, готовый говорить.
Скоро всё закончится.
Или только начнётся.
Вечером рассказал Лене и отцу. Оба слушали молча.
— Значит, скоро напечатают, — сказала Лена.
— Скоро.
— И Шестакова посадят?
— Не знаю. Может, посадят. Может, просто уволят. Может, откупится. — Павел пожал плечами. — Но репутация — точно конец.
Отец сидел, курил. Лицо тёмное.
— А мать? — спросил. — Ты её нашёл?
— Пока нет. Но знаю, что была жива четыре года назад. В Ленинграде.
— В Ленинграде? — Отец вскинул голову. — Она была здесь?
— Приходила в финское консульство. Искала того финна — Лехтонена.
— Зачем?
— Не знаю. Может, хотела уехать. Может, искала помощи.
Отец затушил сигарету. Встал, подошёл к окну.
— Двадцать семь лет, — сказал глухо. — Она была жива. Всё это время. А я — пил, страдал, считал её мёртвой.
— Ты не знал.
— Не знал. — Он повернулся. — Но должен был искать. Не сдаваться. А я сдался. После первого же удара.
— Тебе угрожали. КГБ.
— Плевать. — Голос жёсткий. — Она не сдалась. Бежала, пряталась, боролась. А я — лёг и помер. Заживо.
Лена встала, подошла к нему.
— Андрей Николаевич, вы растили сына. Один. Это тоже — борьба.
— Растил… — Отец усмехнулся горько. — Пил и растил. Хорош воспитатель.
— Я вырос нормальным, — сказал Павел. — Это благодаря тебе.
— Благодаря бабушке. — Отец махнул рукой. — Она тебя вытянула. Я только мешал.
Молчание. Тяжёлое, неловкое.
— Ладно, — Павел встал. — Хватит о прошлом. Надо думать о будущем.
— О каком?
— О том, что делать дальше. Михеев напечатает статью. Шестаков узнает. Попытается ударить.
— Что предлагаешь?
— Уехать. Всем. На время. Пока не уляжется.
— Куда?
— К дяде Вите. В Мурманск. Там безопасно.
Лена покачала головой.
— Я не могу. Работа.
— Плевать на работу.
— Паш, меня уволят.
— Живая и безработная лучше, чем мёртвая и с работой.
Она замолчала. Отец смотрел в окно.
— Я поеду, — сказал наконец. — В Мурманск. Мне тут терять нечего.
— А я останусь, — сказал Павел. — Здесь. Должен довести до конца.
— Один?
— Не один. Михеев рядом. Козлов. Рубин.
— Это не защита.
— Знаю. Но другого выхода нет.
Лена подошла к нему. Взяла за руку.
— Я тоже остаюсь.
— Лен…
— Не спорь. — Глаза упрямые, как всегда. — Мы вместе. До конца.
Павел смотрел на неё. Маленькая, храбрая, упрямая.
— Хорошо, — сказал. — Вместе.
За окном садилось солнце. Короткий зимний день кончался.
Впереди — две недели. Самые опасные.
А потом — или победа, или…
Павел не стал додумывать.
