Глава 4. Пропажа
14 ноября 1989, вторник
На работу Павел пришёл невыспавшийся и злой. Всю ночь ворочался, курил в форточку, слушал, как за стеной храпит сосед. К утру голова была как чугунная.
Лена поймала его в коридоре у аппаратной.
— Громов. Стоять.
Он остановился. Она смотрела снизу вверх — маленькая, в синем свитере, волосы собраны в хвост. Глаза серьёзные.
— Ты меня избегаешь.
— С чего ты взяла?
— С того, что ты мимо редакции три раза прошёл и ни разу не зашёл. И вчера не позвонил. И позавчера.
— Я звонил позавчера.
— Ты сказал «угу» и повесил трубку. Это не разговор.
Павел прислонился к стене. Мимо прошла Нинка из бухгалтерии, покосилась любопытно. Лена дождалась, пока скроется за углом.
— Паш, что происходит? Ты какой-то… не такой.
— Какой?
— Не знаю. Дёрганый. Смотришь сквозь людей. Я тебе вчера три раза «привет» сказала в столовой — ты не услышал.
Он потёр лицо. Щетина колется, забыл побриться.
— Лен, тут… — начал и замолчал. Как объяснить?
Она ждала. Не торопила, не давила — просто стояла и смотрела. За это он её и любил. За терпение. За то, что не лезла с вопросами, когда он не хотел отвечать. Но сейчас, видимо, терпение кончилось.
— Пойдём, — сказал. — Не здесь.
***
В курилке на чёрной лестнице никого не было. Рановато ещё, первый перекур обычно в десять. Павел сел на подоконник, закурил. Лена встала рядом, скрестила руки на груди.
— Ну?
— Я кое-что нашёл. В воскресенье, на дежурстве. В подвале.
Рассказал. Коротко, без подробностей. Коробка. Катушки без маркировки. Запись. Женский голос. Сорок семь секунд.
— «Меня убьют через пять минут», — процитировал. — «Андрей Громов. Это он».
Лена молчала. Лицо — непроницаемое.
— Андрей Громов — это мой отец.
— Я поняла.
— И голос… — он затянулся, выпустил дым. — Голос похож на мамин. Мне кажется. Я её никогда не слышал, но…
— Погоди. — Лена подняла руку. — Твоя мама умерла при родах. Ты сам говорил.
— Так отец сказал. Всю жизнь так говорил.
— А запись — с шестьдесят второго года?
— Март шестьдесят второго. Я родился в марте шестьдесят второго.
Она прикусила губу. Думала.
— Ты отцу показывал?
— Вчера ездил.
— И?
Павел помолчал. Вспомнил лицо отца — серое, мокрое, чужое. Руки, сжатые в кулаки.
— Сказал, что это не она. Голос похож, но не мама.
— Ты ему веришь?
— Не знаю.
Лена села рядом на подоконник. Плечо к плечу, почти касаются.
— Паш… это может быть что угодно. Розыгрыш. Постановка. Радиоспектакль какой-нибудь, вырезка.
— Без маркировки? Без номера? В коробке, которую двадцать семь лет никто не трогал?
— Мало ли. Потерялась, забыли, списали.
— Там двадцать катушек. Все — март шестьдесят второго. И только на одной — этот голос. Остальные пустые или ерунда.
Лена помолчала.
— Хочешь узнать, кто она?
— Хочу.
— Тогда надо копать. — Она повернулась к нему. — В редакционном архиве есть документы с шестидесятых. Журналы эфиров, списки сотрудников. Если твоя мама работала диктором — должна быть в записях.
— Ты пустишь?
— Я там работаю, Громов. Молодёжная редакция на третьем этаже. Архив общий.
— А начальство?
— Скажу — материал готовлю. К юбилею радио. Всё равно скоро тридцатилетие вещания, можно подвязать.
Павел смотрел на неё. Маленькая, упрямая, с ямочкой на щеке, когда улыбается. Не улыбалась сейчас — смотрела серьёзно.
— Лен…
— Что?
— Спасибо.
— Потом поблагодаришь. Когда найдём что-нибудь. — Она встала. — Вечером после шести. Приходи в редакцию.
День тянулся бесконечно. Павел ковырялся с аппаратурой, менял предохранители в усилителе, паял какой-то разъём — руки делали, голова была далеко.
В обед спустился в столовую. Взял щи и котлету с пюре — восемьдесят копеек, недорого. Сидел, жевал, не чувствуя вкуса.
За соседним столом трепались монтажёры — что-то про футбол, про «Зенит», про тренера. Павел слушал вполуха.
— …а Садырин говорит, что в следующем сезоне…
— Да какой сезон, мы в этом еле вытянули…
— Зато Желудков забил красавца…
Нормальная жизнь. Футбол, работа, обед за восемьдесят копеек. А у него — мёртвая мать, которая, может, не умирала. Запись из подвала. Отец, который врёт или не врёт — поди разбери.
После обеда решил — надо забрать оригинал. Копия копией, но катушка должна быть у него. Мало ли что.
Спустился в подвал. Свет горел через раз, как всегда. Прошёл между стеллажами, нашёл третий от входа.
Коробки не было.
Павел остановился. Посмотрел на полку. Пусто. Там, где позавчера стояла серая картонка с катушками — голый металл, пыльный след.
Присел, заглянул под стеллаж. Ничего. Проверил соседние полки — тоже нет.
Коробка исчезла.
Он стоял посреди подвала и чувствовал, как холодеет внутри. Кто? Кто мог забрать? Записка от Михалыча — проверить оборудование. Но он же не трогал коробку, только катушки посмотрел и вернул на место.
Или кто-то видел? Следил?
Вахтёрша. Зинаида Петровна. Она звонила ночью, сказала про записку. Могла слышать, как он спускался. Могла рассказать кому-то.
Михалыч. Начальник смены. Это он оставил записку. Зачем ему понадобилась опись старого оборудования? Именно в ту ночь?
Совпадение?
Павел поднялся наверх. Нашёл Михалыча в его каморке — сидел, пил чай, читал газету.
— Степан Михалыч, можно вас?
— А, Громов. Чего тебе?
— Вы записку оставляли в пятницу? Про подвал, опись оборудования?
Михалыч поднял брови.
— Какую записку?
— Для меня. На воскресное дежурство. Зинаида Петровна передала.
— Первый раз слышу. Я никаких записок не писал.
Павел похолодел.
— Точно?
— Слушай, Громов, у меня память ещё не отшибло. Не писал я ничего. С чего ты взял?
— Зинаида Петровна сказала…
— Ну так у неё и спроси.
Павел вышел из каморки. Голова гудела.
Записка ненастоящая. Михалыч не писал. Значит, кто-то подстроил. Чтобы он спустился в подвал. Нашёл коробку. Услышал запись.
Зачем?
И кто забрал коробку потом?
Зинаиду Петровну он нашёл внизу, в её будке у входа. Сидела, вязала носок, слушала радио.
— Зинаида Петровна, помните, вы мне в воскресенье звонили? Ночью? Про записку от Михалыча?
Старуха подняла голову. Очки сползли на нос.
— А, Пашенька. Помню, как не помнить. Записка лежала на столе, я её только вечером увидела.
— Кто её оставил?
— Откуда я знаю? Лежала и лежала. Написано — «Громову, от Михалыча». Я и передала.
— А почерк чей?
Зинаида Петровна пожала плечами.
— Не разглядывала. Да она и напечатана была, не от руки. На машинке.
Напечатана. Любой мог напечатать. В редакции десяток машинок, бери любую.
— А записка где сейчас?
— Выбросила, наверное. Или… — она порылась в ящике стола. — Вот, держи.
Листок бумаги. Стандартный, из блокнота. Текст напечатан: «Громову П.А. Просьба спуститься в подвал, проверить оборудование (архивные магнитофоны, стеллаж 3). Составить опись. Михалыч».
Никакой подписи. Никакой даты.
— Спасибо, — Павел забрал листок.
— Да не за что. А тебе зачем?
— Так, разобраться надо кое в чём.
Вышел на улицу, закурил. Руки не дрожали — уже хорошо. Голова соображала, хоть и медленно.
Значит, так. Кто-то напечатал записку. Кто-то знал, что он будет дежурить в воскресенье. Кто-то хотел, чтобы он спустился в подвал и нашёл коробку.
А потом — кто-то её забрал.
Один человек? Или разные?
И главное — зачем?
Если хотели, чтобы он услышал запись — почему потом убрали? А если не хотели — зачем подбросили записку?
Ничего не сходилось.
Павел докурил, бросил окурок в урну. Посмотрел на часы — почти шесть. Лена ждёт.
Оригинала больше нет. Но копия — есть. И кто-то не знает, что он её сделал.
Пока не знает.
***
Редакция молодёжного вещания — две комнаты на третьем этаже. Столы, заваленные бумагами, пишущие машинки, телефоны. На стене — плакат Цоя, чёрно-белый, кто-то приклеил кнопками.
Лена сидела за своим столом, что-то печатала.
— Пришёл? — подняла голову. — Погоди минуту, закончу.
Павел сел на стул у окна. В комнате пусто — все разошлись. За окном темнело, зажигались фонари.
Лена вытащила листок из машинки, убрала в папку.
— Так. Архив на первом этаже, но ключ у меня. Сказала Маргарите Львовне, что готовлю материал к юбилею. Она разрешила.
— Лен, тут кое-что случилось.
Рассказал про коробку. Про записку, которую Михалыч не писал. Про напечатанный текст.
Лена слушала молча. Лицо бледное в свете настольной лампы.
— То есть кто-то хотел, чтобы ты это нашёл, — сказала наконец. — А потом убрал улики.
— Похоже на то.
— Но зачем?
— Не знаю.
Она встала, прошлась по комнате.
— Паш… это как-то странно. Очень странно. Может, тебе… ну, в милицию?
— С чем? С копией записи, где неизвестная женщина обвиняет моего отца неизвестно в чём? Меня самого в психушку отправят.
— Но если кто-то следит за тобой…
— Если. Может, и не следит. Может, записку оставил один, а коробку взял другой. Может, просто совпадение.
Лена фыркнула.
— Ты сам в это веришь?
Нет. Не верил.
— Ладно, — она взяла ключи со стола. — Пошли в архив. Найдём, кто работал в шестьдесят втором. Может, что-то прояснится.
Павел встал.
— Лен.
— Что?
— Это может быть опасно. Если кто-то правда… следит.
Она посмотрела на него — снизу вверх, как всегда. Ямочка на щеке, когда улыбнулась.
— Громов, я восемь лет в пионерлагере вожатой отпахала. После этого меня ничем не напугаешь.
И пошла к двери.
Он двинулся следом.
В коридоре было темно — только дежурное освещение. Их шаги гулко отдавались от стен.
Где-то наверху хлопнула дверь.
Павел обернулся. Никого. Пустой коридор, пыльные плафоны, тишина.
Показалось?
— Ты чего? — Лена остановилась.
— Ничего. Пошли.
Показалось. Точно показалось.
Но он ускорил шаг.
