Глава 3. Капучино
13 ноября 1989, понедельник
С работы отпросился в обед. Сказал — к врачу, живот прихватило. Начальник смены покосился недоверчиво, но отпустил.
До Купчино ехать через весь город. Сначала трамвай до «Василеостровской», потом метро с пересадкой. Час с лишним в давке. Павел стоял в вагоне, вжатый между тёткой с кошёлкой и мужиком в телогрейке, и репетировал разговор.
«Батя, я тут нашёл кое-что. Запись старая. Там женский голос. Говорит про тебя».
Нет. Глупо звучит.
«Отец, мне надо спросить про маму. Она правда умерла при родах?»
Ещё хуже. Он и так знает ответ — конечно при родах, а как ещё?
«Слушай, я вчера в подвале плёнку нашёл…»
Вот так. Просто. Без предисловий. Нашёл плёнку, там голос, похож на мамин. Что это?
А дальше — по обстоятельствам.
Метро выплюнуло его на «Купчино» в начале третьего. Конечная, народу вывалилось — не протолкнуться. Все куда-то спешили, толкались локтями. Павел выбрался на улицу и закурил.
Купчино. Спальный район на южной окраине. Панельные коробки в ряд, между ними — грязь, детские площадки с ржавыми качелями, пустыри. Небо низкое, серое, как всегда в ноябре. Ветер с залива — сырой, противный, лез под куртку.
Отец жил на Бухарестской, в шестнадцатиэтажке. Пятый этаж, однушка. Получил после развода с мачехой — формального развода, они и не расписаны были. Людмила сбежала в восемьдесят третьем, забрала телевизор и сервиз, оставила мужу пустую квартиру и долги.
Павел отца не осуждал. За что? За то, что пил? Так он всю жизнь пил, сколько себя помнил. Другого отца у него не было.
В подъезде воняло кошками и чем-то кислым. Лифт не работал, на дверях табличка: «Ремонт». Полез пешком, считая ступеньки. Девяносто штук до пятого — проверено.
На лестничной площадке — три двери. У одной коврик с надписью «Добро пожаловать», у другой — детский велосипед, прикованный цепью к перилам. Отцовская — крайняя справа. Обивка ободранная, звонок не работает с прошлого года.
Постучал.
Тишина. Потом — шарканье, звук отпираемого замка.
— Кто?
— Это я, бать. Паша.
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели — лицо отца. Небритый, глаза красные, волосы всклокочены. Запах перегара дохнул в лицо — вчерашний, несвежий.
— Пашка? — Удивился. — Ты чего? Случилось что?
— Да нет. Поговорить хотел.
Отец помолчал, потом снял цепочку.
— Заходи.
***
В квартире было холодно. Батареи еле тёплые — экономили, что ли? На кухне — гора немытой посуды в раковине, на столе пустая бутылка и стакан. В комнате — продавленный диван, телевизор «Рекорд» с треснутым экраном (Людмила забрала цветной, этот отец где-то достал на замену), шкаф с перекошенной дверцей.
— Садись, — отец кивнул на диван. — Чаю?
— Можно.
Пока отец возился на кухне, Павел оглядывался. На стене — календарь за прошлый год, никто не перевернул. На подоконнике — пыльная герань, засохшая давно. Фотографий нет. Ни одной.
Раньше были. Он помнил — в детстве, когда приезжал к отцу в старую квартиру на Лиговке, на серванте стояла карточка. Мама в белом платье, отец рядом, молодые, счастливые. Куда делась? Выбросил? Или забрал кто?
Отец вернулся с двумя чашками. Чай жидкий, еле-еле жёлтый — заварки жалел или закончилась.
— Ну, — сел напротив, на табуретку. — Рассказывай. Чего приехал?
Вот оно. Момент.
Павел отхлебнул чаю — горячий, почти кипяток, обжёг язык.
— Я тут… на работе кое-что нашёл.
— Угу, — отец смотрел выжидающе. Руки чуть подрагивали — не от волнения, просто тремор, всегда у него так после запоя.
— В подвале. Старые записи. Плёнки с шестидесятых годов.
Ничего. Никакой реакции. Отец кивнул, ждал продолжения.
— Там одна запись… странная. Женщина говорит что-то. Голос… — Павел запнулся. — Голос на маму похож.
Вот теперь. Отец замер. Чашка в руке застыла на полпути ко рту.
— Что?
— Голос похож на мамин. Ну, мне кажется. Я же её не слышал никогда, но… — Он замолчал, не зная, как объяснить. — Но что-то есть. Похожее.
Отец медленно поставил чашку на стол. Взгляд — пустой, как у рыбы на прилавке.
— Откуда ты знаешь, какой у неё голос был?
— Бабушка говорила. Что она диктором работала. Голосистая была.
— Бабушка, — повторил отец. — Ну да. Бабушка.
Помолчали. За стеной у соседей бубнил телевизор — новости, что-то про съезд депутатов. Отец смотрел в окно, на серое небо.
— И что там? — спросил наконец. — На записи этой?
Павел достал из кармана блокнот. Раскрыл на нужной странице, прочитал:
— «Меня убьют через пять минут. Может, уже убили — если вы это слушаете, меня нет. Запомните имя — Андрей Громов».
Тишина.
Отец сидел не шевелясь. Лицо — серое, под цвет стен. Губы сжаты в полоску.
— Андрей Громов, — повторил Павел. — Это ведь ты, батя. Твоё имя.
— Мало ли Громовых, — голос хриплый, еле слышный.
— Мало ли? Запись от марта шестьдесят второго. Женский голос, профессиональный, поставленный. Диктор. В марте шестьдесят второго мама умерла.
Отец встал резко — табуретка отъехала, скрежетнула по линолеуму. Подошёл к окну, встал спиной.
— Ты чего приехал-то? — Голос глухой, сдавленный. — Обвинить меня хочешь? В чём?
— Ни в чём. Понять хочу. Что это за запись? Кто эта женщина?
— Откуда мне знать?
— А откуда ей знать твоё имя?
Отец молчал. Плечи ссутулены, голова опущена. Старик. В пятьдесят три — старик.
— Батя, — Павел встал, подошёл ближе. — Я не обвиняю. Я спрашиваю. Мама… она точно умерла при родах? Ты мне правду говорил?
Отец повернулся. Лицо — мокрое. Слёзы или пот, не разберёшь.
— Правду, — прошептал. — Умерла. В роддоме. Я свидетельство о смерти видел. Своими глазами.
— А где оно?
— Что?
— Свидетельство. Где?
Отец открыл рот, закрыл. Потёр лицо ладонями.
— Не знаю. Было где-то. Бумаги все… после Людмилы… чёрт знает где.
Врёт? Или правда не знает?
Павел смотрел на отца и не мог понять. Двадцать семь лет он его знал — и не знал совсем. Кто этот человек? Что у него в голове? Почему он так смотрит — затравленно, как собака, которую пнули?
— Эта запись, — отец сглотнул. — Она у тебя с собой?
— Копия. Оригинал на работе.
— Дай послушать.
Павел достал «Весну», вставил кассету. Нажал «воспроизведение».
Шипение. Потом — голос.
«…слышите меня? Я не знаю, работает ли это, но я должна попытаться…»
Отец слушал. Стоял у окна, не двигался. Только руки — сжались в кулаки, побелели костяшки.
«Меня убьют через пять минут… Андрей Громов… Это он…»
Щелчок. Запись кончилась.
Тишина.
Отец молчал. Долго, невыносимо долго. Павел ждал.
— Это не она, — сказал наконец. Голос — севший, чужой.
— Не мама?
— Голос похож. Но не она.
— Откуда ты знаешь?
Отец повернулся. В глазах — что-то такое, от чего стало не по себе. Не страх даже. Хуже.
— Потому что я её голос до сих пор слышу. Каждую ночь. Двадцать семь лет. — Он помолчал. — И она никогда так не говорила. Никогда.
— Как — так?
— Холодно. Мёртво. Вера так не умела. Она… — горло перехватило, он закашлялся. — Она тёплая была. Живая. Смеялась всегда. А тут…
Не договорил. Отвернулся к окну.
Павел стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Что говорить. Зачем вообще приехал?
— Батя…
— Иди, Паш. — Отец не обернулся. — Иди домой. Мне… подумать надо.
— О чём?
— Обо всём.
Павел убрал магнитофон в карман. Постоял ещё секунду. Потом пошёл к двери.
Уже на пороге услышал:
— Паш.
Обернулся. Отец стоял всё так же, спиной, но голову повернул вполоборота.
— Эта запись. Откуда она взялась?
— В подвале нашёл. В коробке без маркировки.
— Кто-нибудь знает? Что ты её нашёл?
— Нет. Никто.
Отец кивнул. Медленно, тяжело.
— Хорошо. Никому не говори. Пока.
— Почему?
Молчание. Потом — тихо, почти шёпотом:
— Потому что если это то, что я думаю… — Он не договорил. Покачал головой. — Иди, Паш. Позвоню.
Павел вышел. Дверь за спиной закрылась — мягко, без стука.
На лестнице он остановился. Прислонился к стене, закрыл глаза.
Что отец думает? Что он ЗНАЕТ?
И почему так испугался?
Павел спустился вниз, вышел на улицу. Ветер швырнул в лицо мелкий дождь. Он даже не заметил.
Отец что-то скрывает. Это точно. Не врёт — но и правду не говорит. Не всю.
А главное — он голос узнал. Пусть сказал «не она» — но УЗНАЛ. По лицу видно было. По глазам.
Значит, знает, чей это голос.
И молчит.
