— Ты опять? Марин, ну сколько можно!
Игорь стоял в дверях спальни и смотрел на жену с таким выражением, будто она нарочно всё делала ему назло. Марина лежала, подтянув колени к груди, и молчала. Говорить не было сил.
— Я серьёзно спрашиваю. Ты собираешься вставать или нет?
— Собираюсь. Через полчаса.
— Через полчаса у нас гости. Ты забыла?
Марина не забыла. Она помнила про Ковалёвых, которые приедут на ужин, про салат, который нужно доделать, про платье в шкафу. Помнила и про то, что Игорь терпеть не может, когда она лежит. Вот только встать не могла. Суставы горели так, словно кто-то методично выкручивал их изнутри.
Три месяца назад она впервые услышала диагноз. Ревматолог говорила спокойно, даже буднично.
— Ревматоидный артрит. Хроническое, аутоиммунное. Будем подбирать терапию.
Марина тогда кивала, записывала названия препаратов. А потом вышла из поликлиники и села на скамейку у входа. Просидела там минут двадцать, глядя на голубей.
— Марин!
— Иду.
Она села на кровати, переждала волну боли и начала одеваться. Медленно, осторожно, как старуха. А ведь ей тридцать четыре. Руководитель отдела маркетинга, красный диплом, два языка. И руки, которые по утрам не хотят разгибаться.
Ковалёвы приехали ровно в семь.
— Ты как? — спросила Лена в прихожей, разглядывая Марину с беспокойством.
— Нормально. Устала немного.
— Ты похудела.
— Диета.
Врать подруге было противно, но Игорь категорически запретил кому-либо рассказывать. «Не хватало ещё, чтобы все вокруг тебя жалели». Марина согласилась. Тогда ей казалось, что он прав.
За ужином она почти не ела. Резать мясо было больно, вилку держать — тоже.
— А мы в Турцию собрались, — сказал Сергей. — В октябре. Может, с нами?
Игорь оживился:
— О, отличная идея! Марин, ты как?
— Посмотрим.
— Что значит «посмотрим»? Ты вечно всё откладываешь.
Марина посмотрела на мужа. Он сидел напротив, красивый, загорелый, в рубашке, которую она ему подарила. Смотрел с раздражением. Как на вещь, которая сломалась в неподходящий момент.
— Хорошо. Поедем.
Ковалёвы ушли в одиннадцатом часу. Марина через силу убирала со стола, Игорь сидел с телефоном.
— Ты могла бы хоть немного повеселее быть, — сказал он, не отрываясь от экрана.
— Прости. Устала.
— Ты всегда устала. Три месяца одно и то же. Устала, болит, не могу. Марин, может, хватит уже?
— Хватит чего?
— Ныть. Это же не смертельно? Пей таблетки и живи нормально.
— Я пью.
— Ну и что тогда? Почему ты ведёшь себя так, будто умираешь?
Марина молча понесла тарелки на кухню. Руки тряслись. Не от боли уже — от чего-то другого.
Через неделю случилось обострение. Марина не смогла встать. Буквально — ноги не держали, температура подскочила до тридцати восьми.
Игорь потерпел три дня.
На четвёртый он пришёл с работы, сел на край кровати и сказал:
— Я так больше не могу.
Марина смотрела на него снизу вверх. Ей было паршиво. Очень.
— Чего ты не можешь?
— Вот этого всего. Ты лежишь, стонешь, ничего не делаешь. Дома бардак, жрать нечего.
— Я болею.
— Все болеют! Моя мать с давлением по двести на работу ходила. А ты разлеглась и ждёшь, что я буду тебя обслуживать.
— Я ничего не жду.
— Мы три месяца не спали вместе, ты в курсе?
Марина закрыла глаза.
— Мне правда скверно, Игорь.
— Да всем плохо! Знаешь, что я думаю? Ты просто не хочешь напрягаться. Нашла отмазку и лежишь.
Марина молчала. Что тут скажешь? Человек, который смотрит на тебя и не видит боли, — его словами не переубедишь.
— Я поеду к Серёге, переночую там, — сказал Игорь. — Может, к утру ты придёшь в себя.
Он уехал. Марина лежала в темноте и слушала тишину. Потом достала телефон и набрала маму.
— Мам, привет.
— Маришка! Что-то случилось?
— Нет, просто… Ты занята?
— Для тебя — никогда. Что такое, родная?
И Марина заплакала. Первый раз за три месяца. Рассказала всё — про диагноз, про боль, про Игоря.
— Я приеду, — сказала мама. — Завтра утром.
Мама приехала в восемь. Привезла куриный бульон и чистое бельё.
— Сначала поешь, потом поговорим.
Марина ела бульон и плакала. Мама гладила её по голове.
— Мам, он сказал, что я ною.
— Дурак он, твой Игорь. Я всегда это знала.
— Почему не сказала?
— А ты бы послушала?
Марина покачала головой. Не послушала бы.
Игорь вернулся вечером. Увидел тёщу, скривился.
— Нам надо поговорить, — сказал он. — Наедине.
— Говори.
— Я подумал. Нам нужно пожить отдельно. Временно.
Марина кивнула.
— Хорошо.
— Ты не будешь спорить?
— Нет.
— Почему?
Она посмотрела на него. На этого красивого мужчину, за которого вышла пять лет назад. Он был таким уверенным тогда. Говорил: «Теперь мы команда».
— Потому что ты прав. Нам надо пожить отдельно. Только не временно.
— В смысле?
— Я хочу развода.
Игорь моргнул.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Марин, подожди. Я не это имел в виду.
— Ты хотел отдохнуть от меня. Я поняла. И я тоже хочу отдохнуть.
Он стоял посреди комнаты, растерянный. Марина смотрела на него и думала: как странно. Ещё вчера она боялась его потерять. А сегодня — ничего не чувствует.
— Ты несправедлива, — сказал он.
— Возможно.
Игорь молча собрал вещи и вышел.
Мама вышла из кухни.
— Ушёл?
— Ушёл.
— Правильно.
Марина легла на диван. Странное было ощущение. Будто она долго несла что-то тяжёлое и наконец поставила.
— Мам, я же его любила.
Мама села рядом, взяла её за руку.
— Я знаю, родная.
— И думала, что он меня тоже.
— Он любил. По-своему.
— Это не любовь.
— Нет. Это удобство. Когда всё хорошо — удобно любить. А когда плохо — уже нет.
Марина открыла глаза, посмотрела на маму. Та сидела, маленькая, седая. Десять лет назад похоронила папу. Одна поднимала Марину, одна тащила всё на себе. И ни разу не пожаловалась.
— Мам, тебе было одиноко? После папы?
— Было. Первые года два не понимала, как жить. А потом привыкла. Одиночество — это не страшно. Страшно — когда рядом человек, а ты всё равно одна.
Марина сжала мамину руку. Да. Именно так она себя и чувствовала все эти месяцы.
Развод оформили быстро. Детей не было, квартира — её, добрачная. Игорь не спорил.
Марина взяла отпуск, подобрали новые препараты, боль отступила. Не совсем, но терпимо.
— Ты как? — спросила Лена через два месяца.
— Нормально.
— Правда?
Марина улыбнулась. Первый раз за долгое время — искренне.
— Правда. Знаешь, я поняла одну вещь. Болезнь — это проверка. Не на прочность — на честность. Когда ты слабый, люди рядом становятся настоящими.
— А ты не жалеешь? О нём?
— Нет. Жалею только, что так долго не видела очевидного. Он и раньше таким был. Человеком, которому важен только он сам. А я была частью комфорта. Функция.
Они допили кофе. Марина вышла из кафе и остановилась на крыльце. Был октябрь, листья шуршали под ногами, пахло дымом и яблоками.
Она достала телефон, открыла контакты. Игорь всё ещё был там. Она нажала «удалить» и пошла домой.
В квартире было тихо. На подоконнике сидел кот, которого она взяла из приюта месяц назад. Рыжий, с порванным ухом, никому не нужный. Теперь — нужный ей.
— Привет, Маркиз. Как день прошёл?
Кот мурлыкнул и потёрся о её руку.
Марина села на диван, посмотрела в окно. Там, за стеклом, жила какая-то другая жизнь. Люди спешили по делам, дети бежали из школы. Обычный день.
И она — в этом мире. Больная, разведённая, одинокая. И почему-то — счастливая.
Всю жизнь боишься чего-то: одиночества, болезни, того, что бросят. А когда это случается — оказывается, что бояться нечего. Можно жить и так. Быть целой, даже если что-то внутри сломалось. Просто быть. И этого достаточно.
Кот запрыгнул к ней на колени. Марина закрыла глаза и улыбнулась.
Впервые за долгое время ей было хорошо.
