— Ты что, совсем рехнулась? — кричала Римма в трубку. — Без моего ведома квартиру снимать вздумали? Я тебе, Костик, такого своеволия не прощу! Костя держал телефон на расстоянии от уха. Голос матери и так было слышно на весь автобус.
– Папа, ты в своём уме? – Марина привстала с табуретки. – Какой-то девке с улицы квартиру завещать? Да она тебя опоила, наверное! – Не девка она, а Катя. Медсестра из соседнего подъезда, – спокойно ответил Пётр Иванович. – Третий год мне помогает. – Помогает!
Марина стояла на пустынном перроне, прижимая к себе спящую Алину и чувствуя, как влажный морской воздух липнет к коже. Поезд, на котором они приехали, уже скрылся за поворотом, и вместе с его грохотом ушло ощущение большого города.
– Опять жрать нечего! – заорал Марк, швыряя тарелку в раковину. – Макароны третий день подряд! Ты совсем охренела? Я что, на стройке вкалываю, чтобы вермишель хавать? – Марк, меня тошнит от запаха мяса, – Катя держалась за стенку. – Я еле эти макароны сварила. Токсикоз же, шестой месяц…
Марина стояла у окна своей новой квартиры и смотрела на припорошенный первым снегом двор. Декабрьские сумерки окутывали город, а в окнах соседних домов уже зажигались огни. Где-то там, в одном из таких же окон, сидела её мать – женщина, которая всю жизнь считала дочь своим главным разочарованием.
– Мам ты опять эти альбомы достала? – Сколько можно прошлое ворошить? Валентина Павловна медленно подняла голову. Её покрасневшие глаза блестели от слез. – Это всё, что у меня от твоего отца осталось. И от сестры твоей…
Юлия сидела в приёмной детского дома и пыталась унять дрожь в руках. Артём рядом изучал информационный стенд, но она знала — это просто способ справиться с волнением. Три года попыток. Три года между надеждой и отчаянием. И вот они здесь. — Нормально себя чувствуешь?
