Марина вернулась домой раньше запланированного срока и замерла на пороге студии. Безупречно чистое пространство, которое она оставила три недели назад, превратилось в настоящий хаос. Всюду валялись скомканные листы бумаги, кофейные чашки с засохшей гущей и недоеденные бутерброды.
Дверной звонок зазвенел пронзительно и неожиданно. Марина вздрогнула, расплескав соус из половника. Следом за звонком раздались три коротких удара — особая последовательность, которую она узнала мгновенно.
Двадцать девять лет и восемь месяцев она просыпалась в этой комнате, глядя вверх, и только сегодня увидела — идеально белая поверхность лишена фокусной точки. Никакой люстры, лишь четыре одинаковых светильника по углам.
Андрей сидел в кухне их с Ириной квартиры и наблюдал, как она привычным движением нарезает лук, промакивая глаза тыльной стороной ладони. Двадцать два года совместной жизни, и этот жест повторялся тысячи раз.
В тот день, когда они стояли над маминой могилой, Дима не плакал. Антон наблюдал за братом исподтишка — тот стоял ровно, упрямо выставив подбородок вперёд, будто спорил с кем-то невидимым. Но спорить было не с кем. Их осталось только двое. — Тебе помочь с документами?
Валентина Сергеевна поставила чашку с чаем на скатерть и посмотрела в окно. Свет весеннего солнца делал кухню особенно уютной, но на душе было тревожно. Сегодня к ней должны были приехать дети с внуками — первый семейный сбор после смерти мужа.
Вера Сергеевна расставила чашки на столе так, будто проводила важное совещание, а не обычный семейный ужин. Фарфор, доставшийся от свекрови, безукоризненно белел в вечернем свете. Муж называл эту посуду «парадно-выходной» и разрешал пользоваться ею только по праздникам.
