— Артёмка спит ещё, не будите, — бросила Юлия через плечо, даже не обернувшись. Валентина Семёновна замерла в дверях собственной кухни. Девушка орудовала у плиты так, словно прожила здесь годы — швыряла ложки в раковину, с грохотом переставляла сковородки, хлопала дверцами шкафчиков.
– Мам, а почему у Димки есть папа, а у меня нет? – спросил семилетний Артём, старательно выводя буквы в прописи. Марина замерла с чашкой кофе в руках. Она знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, но всё равно оказалась не готова.
Марина стояла у окна своей новой квартиры и смотрела на припорошенный первым снегом двор. Декабрьские сумерки окутывали город, а в окнах соседних домов уже зажигались огни. Где-то там, в одном из таких же окон, сидела её мать – женщина, которая всю жизнь считала дочь своим главным разочарованием.
– Маш, ну скажи честно, зачем тебе это надо? – Андрей устало потёр виски, глядя на жену, которая в очередной раз перебирала документы на кухонном столе. – Третий час ночи, завтра на работу, а ты всё с этими бумагами возишься. Марина подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы: – А что мне делать?
Маргарита Львовна поправила жемчужное колье и в последний раз проверила макияж в зеркале заднего вида. Через пять минут начнётся спектакль, в котором она играет главную роль уже семнадцать лет. — Маргарита Львовна, мы прибыли, — водитель открыл дверь «Мерседеса».
— Я заберу внучку через суд! — Валентина Петровна протянула мне документы дрожащей рукой. — Ты не справляешься, Маша. Настя заслуживает лучшего. В глазах свекрови мелькнула не злость, а что-то похожее на отчаяние.
– Мам ты опять эти альбомы достала? – Сколько можно прошлое ворошить? Валентина Павловна медленно подняла голову. Её покрасневшие глаза блестели от слез. – Это всё, что у меня от твоего отца осталось. И от сестры твоей…
