— Мам, а папа опять не ночевал дома? — спросила девочка таким будничным тоном, будто интересовалась, что на завтрак. Елена резко села, натягивая одеяло до подбородка. — Почему ты так решила, солнышко? — Ну, его ботинки не стоят в прихожей. И ещё…
— Валь, ну ты же понимаешь, — говорил ещё вчера Игорь, теперь уже бывший муж, — нам с Ритой нужно пространство для новой жизни. Ты найдёшь себе квартиру, ты же у нас самостоятельная. Самостоятельная. Это после того, как она четырнадцать лет растила его
— Маша? Машенька, это я… мама. Мария замерла. Двадцать лет. Двадцать долгих лет она не слышала этот голос. Последний раз — когда ей было семнадцать, и мать уходила из дома со словами: «Я устала от вас всех. Мне нужна своя жизнь». — Галина Аркадьевна?
Марина Павловна стояла перед зеркалом в прихожей и методично наносила помаду. Рука слегка дрожала — не от возраста (в сорок пять лет руки дрожат разве что от волнения), а от предчувствия важного момента. Сегодня Валерий должен был познакомиться с Ильёй. Официально. Как её жених. — Мам, ты уверена?
Михаил стоял у окна и смотрел на дождь. Капли барабанили по стеклу, оставляя извилистые дорожки, похожие на слёзы. Четыре года прошло с того дня, как его жизнь раскололась надвое – до и после. До того момента, когда позвонили из больницы и сказали, что Анна и их нерождённый сын не выжили после аварии.
Катя заканчивала уборку — завтра свекровь обещала приехать «с инспекцией», как она сама выражалась. Но звонок в дверь раздался неожиданно. — Это я! — властный голос за дверью. — Открывай, Катя! У Валентины Николаевны были свои ключи, но она всегда звонила — «
– Мам, а что, если папа тебя разлюбит? – спросила восьмилетняя Настя, складывая пирамидку из кубиков. Ольга замерла с тарелкой в руках. Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. – С чего ты взяла такую глупость?
