Старые фотографии не умеют плакать — за них это делают люди. Нина Михайловна знала это как никто другой, когда в третий раз за эту неделю перебирала пожелтевшие снимки своей жизни. Октябрь за окном кружил листья с той же безжалостной небрежностью, с какой
«Сейчас время для семьи», — произнес Андрей, выключая звук телефона посреди важного звонка. Я чуть не поперхнулась чаем. За десять лет эти слова из его уст казались такими же невероятными, как признание в любви от робота.
В ординаторской пахло кофе и антисептиком. Елена сняла стетоскоп. Третье дежурство за неделю. Молодые врачи поглядывали на неё с уважением — Воробьева тянет за троих. А она просто не хотела возвращаться в пустую квартиру.
Анна замерла у плиты. Тревога не отпускала с момента звонка Романа. Племянник бабушки, исчезнувший пять лет назад после провала совместного с Игорем бизнеса, вдруг решил появиться на восьмидесятилетие Лидии Петровны. — Ты всё ещё злишься на него?
В зеркале — чужое лицо. Юлия Савельева, сорок три года, смотрела на своё отражение, не узнавая женщину с растерянными глазами. На краю раковины — тест на беременность с двумя полосками, четкими, как приговор.
Наталья поставила кружку чая на стол и замерла, вслушиваясь в тишину. Дочь наконец уснула после долгого плача. За окном моросил дождь, размывая очертания домов. На столе лежали неоплаченные счета. Между тем, декретные заканчивались, а няня объявила о повышении ставки.
Марина осторожно опустила чашку на блюдце, стараясь не выдать дрожь в руках. Звон фарфора прозвучал слишком громко в гнетущей тишине кухни. Татьяна Владимировна, не поднимая глаз от газеты, поджала губы – ее фирменный жест неодобрения.
