Глава 7. Раскол
К двум часам дня посёлок разделился на две части.
Не официально — никто не проводил границ, не вывешивал флагов. Но линии фронта обозначились сами собой, невидимые и непреодолимые.
У клуба остались Поляковы, Тихоновы, Калинины с детьми и Марина Жукова. Те, кто хотел справедливости — или хотя бы её видимости. Те, кто был готов ждать, следить, давить.
Громовы разошлись по своим комнатам. Игорь — в кабинет, Даня — в свою спальню, Кира — на кухню. Семья, которая больше не была семьёй.
Беловы заперлись у себя. Виктор не выходил. Регина металась между домом и калиткой, курила одну за другой, руки тряслись. Маргарита сидела на крыльце и смотрела в телефон — без сети, без смысла, просто чтобы занять руки.
Орловы остались в гараже. Втроём, но порознь. Максим — на ведре у стены. Евгения — на старом стуле у верстака. Денис — на заднем сиденье машины с опущенными стёклами, чтобы в случае чего слышать, что происходит.
Савельевы — мать и сын — сидели на скамейке у пруда. Не разговаривали. Просто сидели рядом, касаясь друг друга плечами.
Пятнадцать человек. Восемь семей. И пропасть между ними.
Геннадий Тихонов наблюдал за всем этим с крыльца клуба.
Тридцать лет службы в полиции научили его видеть то, чего не замечают другие. Мелочи. Детали. Взгляды, жесты, паузы между словами.
Он видел, как Белов выглядывает из окна — каждые пять минут, как по часам. Параноик. Ждёт нападения.
Он видел, как Регина курит — жадно, нервно, прикуривая новую сигарету от старой. Женщина на грани срыва.
Он видел, как Поляков сжимает кулаки — снова и снова, ритмично, как метроном. Бомба замедленного действия.
И он видел Кирилла Савельева. Тот сидел у пруда с матерью, но взгляд его был устремлён в другую сторону. На серверную. На ворота. На периметр.
Мальчишка что-то задумал. Что-то помимо признаний и разоблачений.
Тихонов поднялся, опираясь на палку. Колено стрельнуло болью — артрит, будь он неладен.
— Геня, ты куда? — Зоя бросилась за ним.
— Посижу с народом. Поговорю.
— Тебе нельзя волноваться. Сердце…
— Плевать на сердце. Тут дела поважнее.
Он заковылял к скамейке, на которой сидели Калинин и Поляков. Дарья увела детей в клуб — подальше от разговоров взрослых. Правильно. Детям такое слышать ни к чему.
— Разрешите? — Тихонов тяжело опустился на скамью. — Ноги не держат.
— Конечно, Геннадий Фёдорович, — Калинин подвинулся.
— Я вот что думаю, — старик отдышался. — Мы тут сидим, чего-то ждём. А чего ждём — непонятно. Голос сказал — признания. Одна призналась. Двое — нет. И что теперь?
— Ждём до восьми, — ответил Калинин. — Потом ворота откроются, поедем в полицию.
— А если не откроются?
Пауза.
— Должны открыться, — сказал Калинин. Но в голосе не было уверенности.
— Должны, — повторил Тихонов. — А если нет? Если этот голос — псих, который просто хочет нас помучить? Если никаких ворот не будет?
— Тогда будем ломиться. Искать выход. Что-нибудь придумаем.
— Придумаем… — старик покачал головой. — Я тридцать лет в органах. И знаете, что я понял? Надеяться на «придумаем» — последнее дело. Надо действовать. Пока есть время.
— Что вы предлагаете?
Тихонов посмотрел на Полякова. Тот сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Руки — на коленях, кулаки сжаты.
— Антон Игоревич. Можно вас спросить?
Поляков повернул голову. Медленно, как робот.
— Спрашивайте.
— Вы сказали, что давно подозревали Дениса. С самого начала. Почему вы не обратились в полицию?
— Обращался.
— И?
— И ничего. Сказали: нет доказательств. Переписка удалена. Свидетелей нет. Девочка оставила записку: «Простите, больше не могу». Без имён, без обвинений. Классический суицид на фоне депрессии. Дело закрыли через месяц.
— А вы?
— А я остался. С дырой в груди. С вопросами, на которые никто не отвечает. — Поляков сглотнул. — Люда… Люда с тех пор почти не встаёт. Антидепрессанты, психологи, больницы… Ничего не помогает. Она… она умирает. Медленно, каждый день. И я смотрю на это — и ничего не могу сделать.
Калинин опустил глаза. Тихонов — нет. Смотрел прямо, не отводя взгляда.
— Вы хотите справедливости, — сказал он. — Понимаю. Но справедливость — штука опасная. В погоне за ней можно наломать дров.
— О чём вы?
— О том, что вы чуть не убили мальчишку. Голыми руками. При всех.
Поляков дёрнулся:
— Он заслужил.
— Может, и заслужил. Но если бы вы его убили, то сели бы сами. А жена осталась бы одна. Совсем одна. Это справедливо?
Молчание.
— Я не говорю — простить, — продолжил Тихонов более мягким тоном. — Прощать не надо. Не за что. Но нужно держать себя в руках. Ради Людмилы. Ради себя. Ради… — он помедлил, — ради Насти.
Поляков вздрогнул. Будто его ударили.
— При чём тут Настя?
— При том, что она любила вас. Родителей. И не хотела бы, чтобы вы из-за неё сели в тюрьму. Или сошли с ума от ненависти.
— Откуда вы знаете, чего она хотела?
— Не знаю. Но догадываюсь. У меня тоже была дочь. Давно. Умерла молодой — не от самоубийства, от болезни. Но я помню… помню, как она смотрела на меня. Как она хотела, чтобы я был счастлив. Даже когда ей было плохо, она думала обо мне.
Зоя, стоявшая рядом, тихо всхлипнула. Тихонов не обернулся.
— Настя была такой же. Я видел её — на детской площадке, в посёлке. Добрая девочка. Светлая. Она бы не хотела, чтобы ты… чтобы ты стал тем, кем хочешь стать.
Поляков молчал. Долго. Потом разжал кулаки. Медленно, с усилием, как будто пальцы одеревенели.
— Я не знаю, как по-другому, — прошептал он. — Не умею. Всю жизнь — армия, устав, приказы. Враг — уничтожить. Угроза — нейтрализовать. А тут… тут я не знаю, что делать. Как с этим жить.
— Никто не знает, — сказал Тихонов. — Но мы учимся. Шаг за шагом. День за днём.
Марина Жукова курила у забора и думала о том, как странно устроена жизнь.
Двадцать лет назад она была молодой, красивой и полной надежд. Вышла замуж за перспективного бизнесмена, родила дочь, построила дом. Всё как у людей.
Потом — развод. Дочь уехала учиться и не вернулась. Бывший муж женился на секретарше. А Марина осталась здесь, в этом посёлке, среди чужих семей и чужих секретов.
Она знала обо всех.
О Громовых — что Игорь изменял жене с той самой массажисткой, к которой Кира ездила, чтобы обеспечить себе алиби. Ирония судьбы.
О Беловых — что Регина пьёт. Тайком, по ночам, когда муж спит. Прячет бутылки в бельевом шкафу, за полотенцами.
Об Орловых — что Максим банкрот. Его компания — пустышка, живущая на кредитах и отсрочках. Ещё полгода — и всё рухнет.
О Поляковых — что Людмила однажды пыталась уйти вслед за дочерью. Антон вовремя нашёл её и успел вызвать скорую.
О Савельевых — что Кирилл месяцами не выходил из дома после смерти отца. Тамара боялась, что он сойдёт с ума.
О Тихоновых — что Геннадий болен сильнее, чем показывает. Врачи дают ему год. Может, два.
Про Калининых — что Степан не спит по ночам. Ходит по дому, смотрит в окно, курит на балконе. Что-то гложет его изнутри, и это не работа.
Марина всё знала — и молчала. Потому что так было проще. Потому что чужие секреты — это валюта, которую можно потратить, а можно и приберечь.
Сегодня пришло время тратить.
Она затушила сигарету и подошла к скамейке, на которой сидели мужчины.
— Можно? — не дожидаясь ответа, она села рядом с Калининым. — У меня есть информация. По Белову.
Все повернулись к ней.
— Какая информация? — спросил Калинин.
— В ту ночь. Когда Савельев утонул. Я видела Белова у пруда.
— Это мы знаем. Тамара уже говорила.
— Тамара видела, как он возвращался. А я видела, как он шёл туда.
Пауза.
— Рассказывайте.
Марина достала новую сигарету. Прикуривает. Выдыхает дым.
— Я была на берегу. Ждала… неважно кого. Личное. Сидела в беседке — той, что у воды, с гнилыми скамейками.
— И?
— Около часа ночи — увидела Савельева. Он шёл к пруду с полотенцем через плечо. Нырнул, поплыл. Я не обратила внимания — жара стояла, все купались.
— Дальше.
— Минут через двадцать появился Белов. Шёл со стороны своего дома. Не напрямую к пруду — в обход, через кусты. Крался, как вор.
Калинин достал блокнот.
— Вы уверены, что это был Белов?
— Уверена. Луна была яркая. И я узнала его — по походке, по фигуре. Он подошёл к воде, немного постоял… А потом вошёл в воду. Туда, где плавал Савельев.
— И что было дальше?
Марина помолчала. Затянулась.
— Я не видела. Было темно, далеко. Но слышала… плеск. Возню. Потом — тишина. А через несколько минут Белов вышел из воды. Мокрый. Постоял на берегу, оглядываясь. И ушёл — быстро, почти бегом.
— А Савельев?
— Не выходил. Я подождала ещё минут десять — думала, может, он на другом берегу вылез. Потом ушла. А утром… утром его нашли.
Тишина. Тяжёлая, гнетущая.
— Почему вы молчали? — спросил Поляков. Голос хриплый.
— Потому что боялась. Белов — человек с деньгами, с адвокатами. А я — разведённая, с долгами. Кто бы мне поверил?
— Теперь поверят, — сказал Калинин. — Теперь есть контекст. И другие свидетели.
— Поэтому и говорю. — Марина затушила сигарету. — Хватит молчать. Намолчалась.
Белов смотрел в окно.
Он видел, как они собираются у скамейки. Калинин, Поляков, старик Тихонов, рыжая Жукова. О чём-то говорят. Жукова машет рукой — в его сторону.
Она тоже была там. В ту ночь. Он видел её — мельком, краем глаза. Думал — показалось. Надеялся.
Теперь — надеяться не на что.
— Витя?
Он обернулся. Регина стояла в дверях гостиной. Бледная, трясущаяся. В руке — бокал. Не вода — он знал этот запах.
— Что?
— Что нам делать?
— Ничего.
— Как — ничего?! Они там… они собираются… Витя, они нас посадят!
— Меня посадят. Не тебя.
— А Риту? Она — дочь убийцы! Как ей жить с этим?!
— Разберётся.
Регина подошла к нему. Глаза — красные, губы — дрожат.
— Витя. Скажи мне правду. Ты… ты правда это сделал?
Он долго и молча смотрел на неё.
— Да.
Она отшатнулась. Бокал выскользнул из пальцев и разбился об пол. Вино растеклось по паркету — тёмное, как кровь.
— Господи… Господи, Витя… За что?
— За деньги. За компанию. За всё, что у нас есть.
— Но… но Савельев… он же был нашим соседом! Мы ходили к ним на барбекю! Тамара приносила пироги!
— А он приносил — папку с компроматом. Хотел пять миллионов. За молчание.
Регина прикрыла рот рукой.
— Шантаж?
— Шантаж. Я пытался договориться — он не слушал. Говорил: либо деньги, либо полиция. А у меня не было пяти миллионов. Всё — в обороте, в кредитах, в контрактах. Если бы я достал такую сумму — всё бы рухнуло.
— И ты… ты решил…
— Я решил — он или я. Выбрал себя.
Регина опустилась на диван. Ноги не держали.
— Двадцать семь лет, — прошептала она. — Двадцать семь лет мы вместе. И я не знала… не знала, на что ты способен…
— Все способны, — Белов отвернулся к окну. — При определённых обстоятельствах — все. И ты тоже. Просто тебе не приходилось выбирать.
— Я бы никогда…
— Никогда не говори «никогда». Это глупо.
Она молчала. Смотрела на него — как на чужого. Как на монстра из ночного кошмара.
— Рита, — сказала она наконец. — Рита не должна знать.
— Уже знает. Все знают.
— Но… может, это ошибка? Может, они ничего не докажут?
— Докажут, — усмехнулся Белов. Горько, криво. — У них — Тамара с папочкой. Жукова с показаниями. Запись с камеры. А у меня — что? Слово против слова?
— Адвокаты…
— Адвокаты не всесильны. Я сам нанимал их — для других. Знаю, как это работает. Когда доказательств много — никакой адвокат не поможет.
— Тогда… тогда беги! — Регина вскочила. — Беги, пока можно! Перелезь через забор, уйди в лес…
— Забор под напряжением. И куда я убегу? Без денег, без документов, без связей?
— Куда угодно! Лишь бы не в тюрьму!
— Тюрьма — это ещё не самое страшное, — Белов посмотрел на неё. В глазах — пустота. — Самое страшное — это ты. И Рита. Как вы будете смотреть на меня. Как уже смотрите.
Регина отступила на шаг.
— Витя…
— Иди к дочери. Ей ты нужнее.
— А ты?
— А я — подумаю. Мне нужно подумать.
Она постояла ещё секунду. Потом повернулась и вышла.
Белов остался один.
Он смотрел в окно на людей у скамейки. На пруд, где семь лет назад утопил человека. На ворота, которые не открывались.
И думал о том, что выхода нет.
Динамик щёлкнул.
«Шесть часов тридцать минут. Кира Громова согласилась дать показания. Виктор Белов и Денис Орлов пока нет. Напоминаю: если до двадцати ноль ноль не будут получены показания всех троих, будут последствия. Для всех».
— Какие последствия?! — крикнула Регина с крыльца. — Что ты нам сделаешь?!
«Увидите. Если не выполните условия».
— Это угрозы! Это незаконно!
«Убийство тоже незаконно. Но это не помешало вашему мужу. И не помешало двум другим. Почему же я должен мешать?»
Щелчок.
Тишина.
Калинин переглянулся с Тихоновым. Старик покачал головой.
— Блефует, — тихо сказал он. — Скорее всего.
— А если нет?
— Тогда… — Тихонов не договорил.
Потому что в этот момент раздался крик.
Из дома Орловых.
