Навигатор сообщил, что до пункта назначения осталось триста метров, и Вера чуть не проехала поворот.
Дом стоял в глубине улицы, за разросшимися кустами сирени, которые мать так и не собралась подстричь. Или собралась, но не успела. Теперь уже неважно.
Вера припарковалась у калитки и несколько минут сидела в машине, не выключая двигатель. Через лобовое стекло виднелся знакомый силуэт: два этажа, зелёная крыша, веранда с облупившимися перилами. Двадцать пять лет назад она уехала отсюда в Москву с одним рюкзаком и твёрдым намерением никогда не возвращаться.
Возвращалась, конечно. На похороны отца — двенадцать лет назад. На мамин юбилей — шесть лет назад, и то на один день. И вот теперь.
Телефон завибрировал. Сообщение от Сони: «Папа спрашивает, когда ты вернёшься». Не «я спрашиваю». Папа. Шестнадцать лет дочери, а разговаривает с ней как секретарь с посетителем.
Вера сунула телефон в сумку, не ответив. Потом. Всё потом.
Она вышла из машины и поёжилась. Октябрь в Туле — не октябрь в Москве. Здесь пахло мокрой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Детством, наверное. Или тем, что от него осталось.
Калитка скрипнула — так же, как скрипела четверть века назад. Сад зарос, яблони давно не стрижены. Под ногами чавкала размокшая земля, и Вера с тоской посмотрела на свои замшевые ботильоны. Восемнадцать тысяч. Были.
На крыльце сидела кошка — рыжая, с порванным ухом. Смотрела на Веру с тем особенным презрением, на которое способны только кошки и бывшие свекрови.
— Привет, — сказала Вера кошке. — Ты чья?
Кошка не ответила. Встала, потянулась и ушла за угол дома, всем видом показывая, что разговор окончен.
Вера поднялась по ступенькам. Ключ — тяжёлый, латунный, с выщербленной бородкой — лежал в кармане пальто. Мать отдала его Наде, Надя переслала курьером в Москву. Могла бы и сама привезти, подумала Вера. Воронеж не край света.
Дверь открылась с натугой — разбухла от осенней сырости. Внутри пахло нежилым: пылью, старыми вещами, чуть-чуть лекарствами. Вера замерла на пороге.
Прихожая. Зеркало в деревянной раме, помнит её ещё школьницей. Вешалка — та же самая, с латунными крючками. На крючке — мамино пальто. Серое, драповое, с меховым воротником. Мать купила его лет пятнадцать назад и с тех пор не расставалась.
Вера протянула руку, коснулась рукава. Ткань была холодной и чуть влажной, как всё в этом доме.
«Ты всегда думала только о себе», — сказала мать год назад, когда Вера в очередной раз отменила приезд. Голос в трубке был ровным, без упрёка. Констатация факта. Хуже, чем крик.
Вера отдёрнула руку.
— Господи, — раздался голос за спиной. — Ты меня напугала.
Вера обернулась. В дверях стояла Надя — в куртке, с сумками, с выражением лица «я тут одна надрываюсь, пока вы все прохлаждаетесь».
— Надя.
— Вера.
Они смотрели друг на друга. Пять лет — последний раз виделись на том самом юбилее. Надя располнела, под глазами залегли тени, волосы собраны в неаккуратный хвост. На ней была бесформенная куртка и джинсы, которые когда-то сидели лучше.
— Ты изменилась, — сказала Вера.
— Ты тоже.
Это не было комплиментом. Ни с одной стороны.
Надя протиснулась мимо неё в прихожую, поставила сумки на пол. Из пакета торчал батон и что-то в фольге.
— Я продукты привезла, — сказала она, не глядя на сестру. — В холодильнике пусто. Мама последние недели почти не ела.
— Я тоже могла бы…
— Могла бы, — согласилась Надя. — Но не привезла.
Вера прикусила язык. Начинается, подумала она. Ещё пяти минут не прошло.
Надя прошла на кухню, загремела пакетами. Вера осталась стоять в прихожей, разглядывая стены. Обои те же — в мелкий цветочек, выцветшие у окна. На стене — фотографии в рамках. Вот они втроём, ещё девчонки: Вере лет четырнадцать, Наде девять, Люба — младенец на руках у матери. Вот отец — молодой, с усами, в клетчатой рубашке. Вот мать — на фоне школы, строгая, с указкой.
Вера отвернулась.
Кухня встретила её запахом застарелого жира и хлорки. Надя уже разбирала пакеты, расставляла продукты по полкам.
— Чайник вскипятить? — спросила она, не оборачиваясь.
— Давай.
Вера села за стол — тот самый, за которым когда-то делала уроки, ела мамины котлеты, слушала отцовские нотации. Клеёнка новая, но стол — тот же. Она провела пальцем по столешнице и нащупала старую царапину. Это она, Вера, сделала в третьем классе, когда резала картон для поделки.
Чайник засвистел. Надя достала чашки — белые, с синим ободком, из старого сервиза. Поставила перед Верой, плеснула кипятка.
— Заварка в шкафчике, — сказала она. — Сахар там же.
— Я без сахара.
— Как хочешь.
Они сидели напротив друг друга и молчали. Чай остывал. За окном темнело — октябрьский вечер подкрался незаметно.
— Люба когда приедет? — спросила Вера наконец.
Надя пожала плечами.
— Сказала — сегодня. Точнее не знаю. Ты же её знаешь.
— Знаю.
Младшая сестра — это вечное «скоро», «уже еду», «застряла в пробке». Мамина любимица, которой всё прощалось. Три брошенных института и ни одной нормальной работы.
Вера вздохнула.
— Надь, — начала она. — Насчёт похорон…
— Похороны были в пятницу, — отрезала Надя. — Ты опоздала на четыре дня.
Вера замерла.
— Я… я думала, мы договорились…
— Мы ждали тебя. Два дня. Потом — нельзя было больше.
— Почему ты не позвонила?
Надя подняла глаза. В них было что-то, от чего Вере стало холодно.
— Я звонила, Вера. Двенадцать раз. Ты была «недоступна». Потом «на совещании». Потом «перезвоню».
— Господи… — Вера закрыла лицо руками. — У меня телефон… я отключала на переговорах… господи.
— Господи тут ни при чём.
Тишина. Только холодильник гудел — натужно, с присвистом.
— Я не успела с ней попрощаться, — прошептала Вера.
— Она тоже с тобой не успела, — ответила Надя. — Так что вы квиты.
Вера хотела что-то сказать — но в этот момент хлопнула входная дверь, и по коридору застучали шаги.
— Есть кто живой? — раздался звонкий голос. — Ау!
Люба ворвалась на кухню как стихийное бедствие: в яркой куртке, с огромным рюкзаком, с размазанной тушью под глазами. Она выглядела так, будто не спала трое суток, но при этом умудрялась улыбаться.
— Сёстры! — она раскинула руки. — Я всё-таки добралась! Вы не представляете, что творится на дорогах. Автобус сломался в Серпухове, пришлось ловить попутку. Мужик вёз арбузы, представляете? В октябре! Откуда арбузы в октябре?
Она обняла Веру — порывисто, крепко, — потом Надю. Надя стояла как деревянная.
— Ты пахнешь дорогой, — сказала она.
— Тридцать часов без душа, — Люба развела руками. — Сейчас помоюсь и буду как новенькая. Где у нас горячая вода?
— В ванной, — сухо ответила Надя. — Где и была.
— Отлично!
Люба уже выскочила из кухни, на ходу стягивая куртку. Её рюкзак остался валяться посреди пола.
Вера и Надя переглянулись.
— Она не изменилась, — сказала Вера.
— Она никогда не изменится, — ответила Надя. И добавила тише: — Мамина дочка.
Из ванной донёсся шум воды и что-то похожее на пение. Люба всегда пела в душе — фальшиво, громко, с удовольствием.
— Надь, — Вера потёрла виски. — Я не знала про похороны. Правда не знала. Думала — подождут, пока я…
— Тело нельзя было держать, — перебила Надя. — Морг переполнен. И… — она запнулась, — мама не хотела ждать.
— Что?
— В завещании. Она написала: «Похоронить в течение трёх дней, без ожидания тех, кто не счёл нужным быть рядом при жизни».
Вера почувствовала, как что-то оборвалось внутри.
— Она это написала?
— Да.
— Про меня?
Надя молчала. Это было красноречивее любых слов.
Вера встала. Ноги не слушались.
— Мне нужно… подышать.
Она вышла на веранду. Было холодно, темно, где-то лаяла собака. Фонарь на углу мигал — так же, как мигал двадцать пять лет назад.
«Без ожидания тех, кто не счёл нужным быть рядом при жизни».
Мама. Даже мёртвая — нашла способ ударить.
Вера прислонилась к перилам и закрыла глаза. Слёзы жгли веки, но она не плакала. Разучилась давно.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от банка: «Ежемесячный платёж по кредиту просрочен. Сумма к оплате: 847 000 руб.»
Вера выключила телефон.
К десяти вечера они собрались в гостиной.
Люба — свежая после душа, в маминой старой пижаме с зайцами — устроилась на диване с ногами. Надя сидела в кресле, прямая, как на собрании. Вера — у окна, скрестив руки на груди.
— Итак, — сказала Надя. — Давайте определимся. У нас неделя на то, чтобы разобрать дом. Нотариус приедет в воскресенье для оформления наследства.
— Неделя? — Люба нахмурилась. — Почему так быстро?
— Потому что у меня дети и муж, Люба. Я не могу торчать здесь месяц.
— А у меня работа, — добавила Вера.
— У тебя салоны, — уточнила Надя. — Которые и без тебя справляются.
— Ты не знаешь, как у меня дела.
— Не знаю. И знать не хочу.
— Девочки, — Люба подняла руки. — Может, не будем ссориться в первый же вечер?
— Мы не ссоримся, — сказала Надя. — Мы разговариваем.
— У тебя странные представления о разговоре.
Вера отвернулась к окну. За стеклом была темнота — густая, провинциальная, без московских огней.
— Хорошо, — сказала она, не оборачиваясь. — Неделя так неделя. Как будем делить?
— Делить что? — не поняла Люба.
— Вещи. Мебель. Дом. Всё.
Повисла пауза.
— Давайте сначала посмотрим, что тут есть, — предложила Надя. — А потом уже делить.
— Дом надо продавать, — сказала Вера.
— С чего ты взяла?
— С того, что никто из нас здесь жить не будет. Ты — в Воронеже, я — в Москве, Люба — нигде.
— Я сейчас в Питере, — обиженно сказала Люба.
— Ты сейчас на мамином диване, — отрезала Вера. — В мамином доме, в мамином городе. Как всегда.
Люба вздрогнула, как от пощёчины.
— Это было грубо.
— Это была правда.
— Вер, — Надя встала. — Хватит. Мы все устали. Давайте ляжем спать, а завтра начнём разбирать.
— Давайте, — согласилась Вера. — Я в своей комнате?
— Она теперь кладовка, — сказала Надя. — Мама там хранила… всякое. Можешь лечь в родительской.
— В родительской?
— А где ещё? Люба — на диване, я — в своей старой. Родительская — единственная свободная.
Вера сжала зубы. Родительская спальня. Кровать, на которой умерла мать. Прекрасно.
— Ладно, — сказала она вслух. — Пойду разберусь.
Она поднялась по лестнице, чувствуя на себе взгляды сестёр. Половицы скрипели — каждая по-своему, как в детстве. Вторая сверху — громче всех.
Дверь в родительскую была закрыта. Вера постояла перед ней, потом толкнула.
Комната была… обычной. Широкая кровать, застеленная покрывалом. Комод с зеркалом. Шкаф с резными дверцами. На тумбочке — стакан с водой, засохший. Таблетки в блистере. Очки в футляре.
Мама читала перед сном. Всегда. Даже в последние дни.
На подушке лежала книга — «Анна Каренина», с закладкой где-то в середине. Не дочитала.
Вера села на край кровати. Пружины скрипнули — знакомый звук из детства. Сколько раз она прибегала сюда ночью, когда снились кошмары? Сколько раз мать отодвигалась, давая ей место, и бормотала: «Ну что ты, Верочка, всё хорошо, я рядом».
Верочка. Давно никто её так не называл.
Она легла, не раздеваясь. Потолок был тот же — белый, с трещиной в углу, похожей на молнию. Люстра — та же, с тремя плафонами, один из которых давно разбит и заменён на неподходящий.
Двадцать пять лет. Четверть века. А комната — как будто вчера.
«Ты всегда думала только о себе».
Вера закрыла глаза.
Ночью она проснулась от шороха.
Сначала не поняла, где находится. Темнота, незнакомые очертания, запах чужого белья. Потом вспомнила.
Шорох повторился — из коридора. Шаги. Скрип половиц.
Вера тихо встала и подошла к двери. Приоткрыла.
В коридоре горел слабый свет — кто-то включил ночник у лестницы. Внизу, в гостиной, мелькнула тень.
Люба. В маминой пижаме с зайцами, с телефоном в руке. Она прошла к окну, отодвинула штору, посмотрела на улицу.
Потом подняла телефон к уху.
— Олег? — её голос был тихим, но Вера всё слышала. — Да, я доехала… Нет, всё нормально… Послушай, нам надо поговорить. Я знаю, что ты занят, но это важно… Да. Да, я понимаю. Нет, не по телефону. Когда увидимся?.. Хорошо. Хорошо, я подожду.
Она опустила телефон. Постояла у окна, обхватив себя руками. Плечи вздрагивали.
Вера тихо закрыла дверь.
У Любы кто-то есть. Какой-то Олег. И судя по интонации — что-то серьёзное.
Впрочем, это не её дело.
Она вернулась в постель и долго лежала, глядя в потолок. Сон не шёл. Где-то за стеной всхлипывала Люба. Ещё дальше — храпела Надя. Дом скрипел и вздыхал, как старик, которого потревожили.
Завтра начнётся. Вещи, воспоминания, выяснение отношений. Три сестры, которые разучились быть сёстрами.
Вера повернулась на бок и закрыла глаза.
До рассвета оставалось четыре часа.
