Нина сидела на подоконнике и считала окна в доме напротив. Четырнадцать горели жёлтым, два — голубоватым от телевизоров, остальные темнели. Привычка дурацкая, детская, но вечерами она возвращалась сама — считать чужие окна, пока своя квартира молчит за спиной.
Костя возился в коридоре — собирал полку. Четвёртый день подряд. Полка была простая, из строймага, но он зачем-то решил переделать крепления, и теперь вся прихожая завалена обрезками брусков, шурупами и огрызками наждачки.
— Нин, подержи вот тут секунду?
Она слезла с подоконника, подошла. Придержала планку, пока он закручивал. Пахло свежим деревом и клеем.
— Кось, зачем ты её переделываешь? Она и так нормальная была.
— Нормальная — это когда не шатается. А эта шаталась.
Она не стала спорить. Костя так устроен — ему надо было что-то чинить, подгонять, доводить руками. Когда нечего чинить, он делался нервный и неприкаянный, начинал переставлять мебель или перебирать инструменты в кладовке. Нина давно поняла: это его способ справляться. С чем именно — он, может, и сам не мог бы сформулировать.
После ужина сели на кухне. Чай, печенье из пачки, за окном ровный гул проспекта. Пятый этаж, Самара, район за железнодорожным вокзалом — не центр, но и не окраина.
— Я сегодня ходила, — сказала Нина.
Костя не переспросил «куда». Он знал. Они оба знали, что значит «ходила» без уточнений, — она была у врача. Пятый раз за последние полгода.
— Что сказали?
— То же самое. Можно попробовать процедуру, но результат никто не обещает. И стоит это… ну, ты знаешь.
Костя кивнул. Помолчал. Повертел кружку.
— Нин, послушай. Я вот уже месяц думаю. Не хотел раньше времени говорить, но…
— Усыновление?
Он посмотрел на неё удивлённо:
— Ты тоже думала?
— Я не думала. Я просто знала, что ты это скажешь.
Они помолчали. За стеной у соседей ребёнок закапризничал — тонкий, настойчивый плач, потом мягкий женский голос, потом тишина. Нина отвернулась к окну.
Тамара позвонила на следующее утро. Не то чтобы Нина собиралась ей рассказывать — просто мать обладала звериным чутьём на перемены. Всегда звонила именно тогда, когда что-то сдвигалось. Как барометр перед грозой.
— Зайдёшь сегодня? Я пирог испекла, с капустой.
— Зайду, мам.
Тамара жила через два двора, в панельной пятиэтажке. Квартира пропахла стиркой и пирогами — всегда, сколько Нина себя помнила. Брат Денис жил этажом выше с женой и двумя детьми, и Тамара моталась между этажами, помогая с внуками, готовя обеды, штопая колготки.
Нина отрезала себе кусок пирога, села. Мать напротив — в байковом халате, волосы подобраны заколкой, взгляд цепкий.
— Ну, рассказывай.
— Что рассказывать?
— Нина, мне сорок лет было, когда я научилась по твоему лицу погоду предсказывать. Не мотай мне нервы, говори.
Нина вздохнула. Положила вилку.
— Мам, мы с Костей решили усыновить ребёнка.
Тишина длилась секунд пять. Потом Тамара встала, прошла к плите, налила себе воды из чайника, хотя чашка перед ней была полная. Поставила чайник обратно. Развернулась.
— Это что за фокусы?
— Это не фокусы. Мы обсудили и решили.
— Обсудили они. А мать спросить? Я тебе кто — табуретка?
— Мам, это наше с Костей решение. Мы взрослые люди, у нас своя семья, свой дом…
— Дом! — Тамара села, но тут же встала опять. — Дом — это когда свои, родные. Кровные. А ты хочешь чужого притащить? Ты хоть представляешь, что это? Какие гены, какие привычки? А если больной? А если потом выяснится, что мать его пила, или… Господи!
— Мам, прекрати.
— Нет, это ты прекрати! Вон, у Дениса двое, бери — нянчи, гуляй, корми. Тебе ж хочется с детьми возиться — пожалуйста! Зачем чужого-то?
— Потому что я хочу своего. Нашего с Костей. И не «чужого», мам, а ребёнка, которому нужен дом. Разница есть.
Тамара замолчала. Губы сжались в тонкую линию, желваки заходили. Нина знала этот вид — мать перешла в режим глухой обороны. Дальше разговаривать бесполезно.
— Ладно, — Нина поднялась. — Я пойду.
— Иди. Делайте что хотите. А потом не жалуйтесь.
На лестнице Нина остановилась, прислонилась к стене. Голова гудела. Она знала, что так будет, готовилась — и всё равно внутри что-то ныло, как свежая ссадина, которую нечаянно задели рукавом.
Денис догнал её у подъезда.
— Стой. Мать позвонила, наорала. Я ничего не понял. Ты правда хочешь усыновить?
— Правда.
Брат потоптался. Почесал затылок. Денис был старше на четыре года, широкий, медленный — из тех мужчин, которые долго думают, прежде чем что-то сказать, и потому часто молчат.
— Ну… дело ваше, конечно.
— Но?
— Без «но». Дело ваше. Мать перебесится, куда денется. Ты, главное, сама уверена?
— Уверена.
Он кивнул.
— Тогда ладно. Если что надо — скажи.
Нина сжала его руку — коротко, благодарно — и пошла домой.
До приюта они с Костей добирались на автобусе. Маршрут через промзону, мимо складов и гаражных кооперативов, потом — тихая улица с тополями, забор из профнастила и одноэтажное кирпичное здание. Табличка у входа, домофон.
Внутри пахло хлоркой и чем-то варёным — не противно, но казённо. Пол — линолеум, бледно-зелёный, в коридоре стенд с детскими рисунками: дома, деревья, солнце с лучами-палками.
Их встретила заведующая — невысокая женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами.
— Проходите. Ребята сейчас на площадке, можно посмотреть. Только не шумите, хорошо?
Площадка была маленькая — песочница, две качели, турник. Детей — человек десять, разного возраста. Кто-то копал песок, кто-то рисовал мелом на асфальте. Воспитательница в синем переднике стояла у скамейки.
Нина смотрела и не могла выбрать, на ком остановить взгляд. Все они — каждый — были чьими-то несбывшимися детьми. Ей стало тяжело дышать.
— Вон тот, у забора, — тихо сказала заведующая. — Лёва. Шесть лет, у нас полтора года. Тихий мальчик, немного замкнутый. Но добрый.
Нина посмотрела. Мальчик сидел на корточках у самого забора, спиной к площадке. Худые плечи, стриженая голова, футболка не по размеру — с чужого плеча. Он что-то шептал в щель между досками.
— Это он с котом, — пояснила заведующая. — Кот приходит с той стороны. Рыжий такой, драный. Лёва его подкармливает — что с завтрака не доест, несёт ему. Каждый день, в одно время.
Костя присел рядом с мальчиком — не вплотную, на расстоянии.
— Привет. Это твой друг?
Лёва обернулся. Настороженные глаза, тёмные, как мокрая земля. Не испуганные — именно настороженные. Так смотрят те, кого уже подводили.
— Это Рыжик, — сказал мальчик. — Он ничей. Но он приходит ко мне.
— Можно посмотреть?
Лёва подвинулся. Костя заглянул в щель. С другой стороны забора сидел кот — действительно рыжий, с надорванным ухом и свалявшейся шерстью. Кот не убежал, только прижал уши.
— Он колбасу любит, — сказал Лёва. — Но колбасу редко дают. Обычно хлеб ношу. Или кашу, если осталась.
Нина стояла в четырёх шагах и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Мальчик, который делится едой с бездомным котом. Который каждый день приходит к забору разговаривать с рыжим облезлым зверем — потому что больше не с кем.
Но кот. Именно кот. Нина сцепила руки за спиной, чтобы не было видно, как они дрожат.
В автобусе Костя молчал долго. Потом сказал:
— Это он. Правда?
— Правда.
— Нин…
— Я знаю, что ты хочешь сказать. Про кота.
— Для него этот кот — всё. Единственное существо, которое к нему приходит не потому, что обязано. Понимаешь?
— Понимаю.
— Если мы его возьмём — он попросит кота. Или будет молчать и переживать, что бросил его. Это одно и то же.
Нина прижалась лбом к стеклу. Автобус трясло, за окном плыли фонари, вывески, деревья. Она думала о том, как ей было девять лет и соседский кот прыгнул на неё с забора. Она упала, кот вцепился когтями в шею и плечо — слепо, от испуга, — и она кричала так, что прибежала бабушка из другого конца двора. Царапины зажили за неделю. Страх остался навсегда.
С тех пор — любая кошка. Даже котёнок. Даже на картинке неприятно. Это было иррационально, глупо, стыдно — она знала. Но тело не слушалось: при виде кота холодело в животе, подкатывала тошнота, руки леденели.
— Я не могу, — прошептала она.
— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.
— Кось, ты не понимаешь. Это не «не люблю кошек». Это… как стена. Я просто не могу.
Он взял её за руку. Большая, тёплая, шершавая ладонь — мозоли от инструментов, вечная ссадина на указательном пальце.
— Мы разберёмся. Не сейчас. Постепенно. Ладно?
Она кивнула, хотя не верила.
Через неделю приехали снова. Лёва их узнал — и это уже было что-то. Не улыбнулся, но напряжение из плеч ушло, когда Костя присел рядом.
— Рыжик сегодня мышь поймал, — сообщил Лёва. — Я видел. Но есть не стал — отпустил.
— Великодушный кот, — серьёзно сказал Костя.
— Он не великодушный. Он просто сытый был. Я ему утром полную миску каши оставил.
Нина заставила себя подойти ближе. Два шага — это был подвиг, и она это знала. Кот по ту сторону забора посмотрел на неё жёлтыми глазами, и она остановилась.
— Он не злой, — сказал Лёва, не оборачиваясь. — Он просто не привык к людям. Как я.
У Нины перехватило в груди — не от страха. От того, как спокойно шестилетний мальчик сравнил себя с бездомным котом. Без жалости к себе. Как факт.
Следующие два месяца утонули в бумагах. Справки, собеседования, комиссии, визиты специалистов. Костя терпеливо собирал документы, Нина ходила на встречи с психологом — это полагалось по процедуре.
Тамара не звонила три недели — рекорд. Потом позвонила как ни в чём не бывало: «Заходи, варенье сварила, абрикосовое». Про усыновление — ни слова. Нина не стала поднимать тему. Пока не стала.
Денис зашёл однажды вечером, принёс детскую кровать — деревянную, крепкую, с резными перильцами.
— Мои выросли, а выбрасывать жалко было. Бери.
Нина помогла Косте занести кровать в маленькую комнату. Они стояли и смотрели на неё — пустую, с голым матрасом, в комнате, где до сих пор хранились Костины удочки и коробки со старыми журналами.
— Надо обои поклеить, — сказал Костя.
— Какие?
— Не знаю. Нормальные. Без медведей и ракет. Просто светлые.
Нина кивнула. Обои — это она могла. Обои — это было конкретно, понятно. Не то что всё остальное.
Звонок из приюта застал её на работе. Заведующая говорила ровным голосом, но Нина слышала за этим ровным голосом тревогу.
— Нина, у нас тут ситуация. Кот пропал. Уже пятый день не приходит. Лёва… ну, вы понимаете. Не ест почти. Ночью слышали, как плакал, но когда воспитатель зашёл — сделал вид, что спит.
— Что нам делать?
— Я не знаю, что вам делать. Я просто подумала, что вам нужно знать. Вы ведь оформляете документы на него.
Нина положила трубку. Посмотрела в окно — на улице моросило, серое небо лежало низко, как потолок в тесной комнате.
Она набрала Костю.
— Лёшин кот пропал. Пятый день. Мальчик не ест.
— Еду, — сказал Костя.
Они нашли Рыжика на второй день поисков. Костя обошёл дворы вокруг приюта, расспрашивал местных. Кот забился в подвал расселённого дома через два квартала — худой, грязный, с задней лапой, которую волочил.
Костя позвонил:
— Нашёл. Живой. Лапа повреждена, надо к ветеринару.
— Вези, — сказала Нина.
Она сказала это раньше, чем успела подумать. Раньше, чем тело успело среагировать привычным холодом и тошнотой. Просто — «вези». Как будто это было очевидно.
Костя привёз кота в переноске. Поставил в коридоре. Нина стояла в дверях кухни и смотрела на пластиковую коробку с решёткой, из которой доносилось тихое, хриплое мяуканье.
Руки похолодели. Живот свело. Но она не ушла.
— Ему нужна вода и покой, — сказал Костя. — Ветеринар посмотрел, перелома нет, но ушиб сильный. Заживёт.
— Поставь в маленькую комнату, — сказала Нина. — Где кровать.
Костя посмотрел на неё долгим взглядом. Ничего не сказал. Понёс переноску.
Ночью Нина не спала. Лежала и слушала, как за стеной, в комнате с пустой детской кроватью и светлыми обоями, шуршит и вздыхает чужое существо. Рыжее, драное, с надорванным ухом. Существо, которое для шестилетнего мальчика значило больше, чем вся её любовь и все собранные документы.
Она встала. Прошла по коридору босиком. Открыла дверь.
Кот лежал на полу возле кровати. Поднял голову, посмотрел на неё — жёлтыми, настороженными глазами. Не зашипел. Не дёрнулся. Просто смотрел.
Нина села на пол, прислонившись спиной к стене. Далеко от кота — метра два. Сидела и дышала. Медленно, как учил когда-то психолог, которого она бросила после второго сеанса.
Кот опустил голову и закрыл глаза.
Нина сидела на полу до рассвета.
В приют они приехали вместе — Нина, Костя и переноска с Рыжиком. Заведующая увидела и ничего не сказала, только кивнула.
Лёва вышел к ним в коридор. Бледный, с запавшими глазами, нижняя губа обветрена.
— Лёва, — сказала Нина. — Мы нашли Рыжика. Он у нас дома, лечится. Лапу повредил, но поправится.
Мальчик замер. Потом сделал шаг, другой — и остановился, как будто ему не хватило инерции. Или как будто боялся, что обманут.
— Правда нашли?
— Правда. Хочешь — поехали посмотришь.
— А… можно?
— Можно. Мы для этого и приехали. Заберём тебя. Домой.
Лёва посмотрел на заведующую. Та кивнула. Он подошёл к Нине — медленно, неуверенно — и взял её за руку. Пальцы у него были холодные и тонкие, как веточки в апреле.
В машине он молчал всю дорогу. Смотрел в окно, прижав к себе рюкзак с вещами — лёгкий, почти пустой. Один раз обернулся и спросил:
— А Рыжик меня узнает?
— Узнает, — сказал Костя.
Дома Лёва разулся у порога, аккуратно поставил ботинки. Огляделся. Нина видела, как он оценивает пространство — быстрым, цепким взглядом ребёнка, привыкшего к тому, что любое место может оказаться временным.
— Вот твоя комната, — сказала Нина, открывая дверь.
Рыжик лежал на подстилке возле кровати. Лёва сел рядом — на пол, по-турецки, как там, у забора. Кот поднял голову, ткнулся носом в его ладонь. Мальчик ничего не сказал. Просто гладил кота и молчал, и плечи его подрагивали.
Нина стояла в дверях. Костя — за её спиной. Она чувствовала его дыхание, тёплое и ровное.
Кот на полу мурлыкал. Звук был хриплый, ломаный, как старый мотор, который давно не заводили.
Нина сделала шаг в комнату. Потом ещё один.
