Кладбищенский сторож Григорий Петрович опустил лопату в свежевырытую яму и выпрямился, разминая затекшую спину. Утро выдалось серым и промозглым — как раз подходящим для такой работы.
— Вот оно, богатство-то какое, — проворчал подошедший напарник, кивая на привезённый гроб. — А проводить в последний путь некому. Одна как перст была.
— Да какое тебе дело, Михалыч? — отозвался второй рабочий. — Всё оплачено по завещанию, деньги получены. Вот и копай. А рыдает над ней кто-нибудь или нет — не наше дело.
Григорий Петрович тяжело вздохнул и вытер грязные руки о рабочий комбинезон.
— И то правда.
Более тридцати лет он трудился здесь, среди могильных холмиков и покосившихся крестов. Копал могилы, присматривал за старыми захоронениями за небольшую плату от родственников. Насмотрелся всякого — хватило бы на несколько жизней. Особенно не любил вспоминать безумные девяностые: сколько тогда людей хоронили по ночам — без документов, без памятников, безымянными…
Сейчас времена изменились — не сказать, что к лучшему, просто стали другими. Теперь главная беда — нищета. Люди живут впроголодь, но больше всего страдают дети. Родители либо спиваются, либо вовсе куда-то пропадают, и малыши сами добывают себе пропитание — как могут.
Григорий Петрович таких ребят тайком подкармливал. Никогда не ругал, если они таскали с могил конфеты или печенье. Грешно, конечно, но одно дело — взрослые, а другое — голодные дети.
— Дедушка Гриша!
Он резко обернулся, услышав знакомый голос.
— А, это ты прибежала! Я уж подумал…
Перед ним стояла девятилетняя Лизка. Выглядела она лет на шесть, не больше. Худенькая, маленькая, одетая во что попало. В школу не ходила — мать всё пропила ещё в начале учебного года. Купить форму и учебники было не на что, зато на бутылку всегда находилось.
Лизка часто прибегала к Григорию Петровичу. Иногда, когда дома собиралась пьяная компания, он оставлял девочку у себя ночевать.
— Пощупай у меня в кармане, — кивнул он. — Там, в пакете, бутерброд для тебя.
Лизка быстро сунула худенькую ручонку в карман его куртки, достала завёрнутый в салфетку бутерброд с ветчиной и жадно впилась в него зубами.
— Да не торопись ты так! — проворчал Григорий Петрович. — Вон термос с чаем стоит — запей.
Девочка послушно выпила и счастливо улыбнулась.
— Вкусно, дедушка Гриша.
Сторож принялся засыпать яму землёй, ворча себе под нос:
— Вкусно — это конечно… А твоя мамаша вообще ни о чём не думает. Взять бы да врезать ей как следует, чтобы мозги на место встали.
Лизка устроилась на старой скамейке неподалёку и болтала ногами в стоптанных кедах.
— Дедушка, а можно я сегодня у тебя останусь? Мама опять привела жениха. Там человек восемь собралось.
Григорий Петрович сдержанно выругался сквозь зубы.
Мать Лизы «выходила замуж» с завидной регулярностью — примерно раз в три недели. Как только она получала детское пособие, так сразу же устраивала пьянку. Музыка гремела на весь квартал, шатались незнакомые мужики. Правда, все эти «женихи» исчезали, как только заканчивались деньги. Тогда мамаша шла к соседям: то огород прополоть, то полы помыть, — а заработанное тут же несла в магазин за бутылкой. Лизе она ничего не покупала. Девочка одевалась в то, что давали сердобольные соседки: кто — старое платьице, кто — поношенные туфли. Так и перебивалась. Не жила — выживала.
А матери было всё равно — лишь бы государство платило пособие. Отца своего Лиза никогда не видела. Да и мать, скорее всего, сама не знала, кто он.
Однажды Григорий Петрович не выдержал. Увидев у девочки синяки на руках, он стал расспрашивать. Та призналась: очередной мамин ухажёр схватил её, когда Лизка попыталась взять со стола кусок хлеба, и швырнул в угол со словами: «Не путайся под ногами, самим жрать нечего!»
Тогда девочка прибежала к нему в слезах, но ничего не сказала. А через несколько дней он обо всём узнал от соседки.
Кровь в нём тогда закипела! Григорию Петровичу хоть и перевалило за семьдесят, но телосложением он вышел богатырским. Да и здоровье Господь дал крепкое — никогда не пил, не курил. Взял он тогда здоровенную палку и отправился к этой горе-матери. А там как раз гулянка в самом разгаре. Его никто и не заметил в пьяной толпе: одним больше, одним меньше. Быстро всех разогнал. А бабу эту несколько раз окунул головой в бочку с холодной водой — чтобы протрезвела.
На два месяца затихла. Лизка почти не забегала к нему, ходила чистенькая — даже с заплетёнными косичками. Но потом всё вернулось на круги своя. Он махнул на это рукой — таким людям бесполезно что-то объяснять.
— Дедушка, а кого ты сегодня хоронишь? Старую бабушку?
— Да нет, говорят, совсем молодая. Её сбила машина.
— Ой, как же её жалко…
— Всех жалко, дочка. И молодых, и старых.
Он окинул взглядом результат своей работы и остался доволен. Стряхнул с рук землю, взял куртку.
— Ну что, пошли? Чаю попьём с пирожком.
Лизка радостно закивала и вложила свою маленькую ладошку в его огромную, покрытую мозолями руку. Григорий Петрович бережно сжал её пальчики. Девочка всегда так делала, и, пока они шли, он испытывал странное чувство.
Своей семьи у него никогда не было. Вырос в интернате. Едва выпустился — сразу попал в дурную компанию. Сел, вышел — и снова по новой. После второго срока понял: лучшие годы прошли впустую. Вот и устроился работать на кладбище — подальше от соблазнов.
Лиза осталась у него на ночь. Он давно смастерил из старых досок небольшой топчан и даже купил для него тонкий матрас и подушку. Там и спала девочка.
На следующее утро покойницу привезли очень рано. Григорий Петрович недовольно проворчал:
— Что за порядки нынче? Кто же хоронит людей на рассвете?
Ребята из похоронного бюро усмехались:
— Григорий Петрович, им-то теперь всё равно. Да и родни никакой нет, кому бы угодить.
— Это не по-человечески! Неужели у неё совсем никого не осталось? Хоть кто-то должен был прийти попрощаться.
— Кто хотел, тот уже попрощался в морге. Давай поможем опустить гроб.
— Не надо, я сам справлюсь.
В таких случаях Григорий Петрович всегда работал один. Он давал покойному возможность побыть у могилы — так было правильно. Неважно, что человек уже умер. Традиция есть традиция. А этой молодёжи всё некогда — понятное дело, у них каждая минута на счету.
Минут через сорок к нему прибежала Лиза. Она тихо присела в сторонке и стала рассматривать женщину в гробу.
— Дедушка, ты ведь не по-настоящему её хоронишь? Просто так?
Григорий Петрович удивлённо посмотрел на девочку.
— Как это — просто так?
Он покачал головой. Ему не нравилось, что Лизка всё это видит, но прогнать её он не решался — боялся обидеть ребёнка.
— Ну ладно, пора заканчивать.
Он осторожно стал закрывать атласное покрывало и случайно коснулся пальцами шеи покойницы. Вздрогнул, отдёрнул руку, а потом быстро приложил её снова. Точно — тёплая! Он прижал пальцы к её горлу. Даже его огрубевшие пальцы почувствовали слабый пульс.
«Господи, да что же это такое?!»
Он в шоке уставился на женщину в гробу.
Подобное уже случалось с ним однажды. Давным-давно, в те страшные смутные времена. Тогда его быстро отстранили и отправили восвояси. Чем всё закончилось, он так и не узнал и, честно говоря, не хотел знать.
Григорий Петрович дрожащими руками достал из кармана старенький кнопочный телефон. Пользовался он им крайне редко — только чтобы вызвать скорую, когда кому-то на кладбище становилось плохо.
— Алло, скорая? У нас тут покойница… она оказалась живой!
Врачи приехали быстро. Доктор долго качал головой, повторяя, что за всю свою практику такого не встречал. Григорий Петрович смущённо помогал грузить носилки в машину. А когда карета скорой помощи скрылась за воротами кладбища, Лизка восторженно произнесла:
— Дедушка Гриша, ты человеку жизнь спас!
Он мрачно взглянул на неё:
— Это ты меня спасла, доченька. Вот не обратил бы я внимания на твои слова — и закопал бы её заживо. Какой же грех я бы взял на душу…
Прошёл месяц с того памятного дня. Григорий Петрович собирался поехать в город. Много лет он ничего особенного не покупал — только самое необходимое в ближайшем магазинчике у ворот кладбища. А сейчас он достал накопленные за годы деньги и твёрдо решил во что бы то ни стало отправить Лизку учиться. Ему-то эти сбережения зачем, а девочке образование необходимо.
Лиза должна была прийти примерно через час, а он пока готовился к походу по магазинам. Вдруг в дверь постучали. Григорий Петрович улыбнулся — видимо, Лизка не дождалась! Как же она радовалась и прыгала от счастья, когда узнала, что они поедут выбирать ей школьные принадлежности!
— Заходи, непоседа! Чего стучишься?
Дверь открылась, и на пороге появилась незнакомая женщина. Одета дорого и со вкусом, ухоженная — наверное, приехала договориться об уходе за чьей-то могилой.
Григорий Петрович поднялся и неловко откашлялся:
— Здравствуйте. Извините, я думал, это Лизка пришла.
Женщина приветливо улыбнулась:
— Добрый день. Вы меня не помните?
Григорий Петрович внимательно вгляделся в её лицо и ошеломлённо выдохнул:
— Неужели… та самая покойница?
Он тут же растерялся:
— Ой, простите великодушно!
Женщина рассмеялась:
— Именно та самая. Только если бы не вы, я бы действительно стала покойницей. Поэтому я приехала, чтобы выразить вам свою благодарность.
— Да ладно вам! Было бы страшно, если бы не Лизка. Она первая заметила, что с вами что-то не так.
— Лизка? А кто это?
Григорий Петрович указал гостье на единственный стул в комнате:
— Не хотите ли чаю?
Женщина кивнула:
— С удовольствием.
Они сидели за столом и беседовали. Она внимательно слушала и расспрашивала Григория Петровича о его жизни. А он и рассказывал — чего ему было скрывать? Женщина же поведала, что убить её решили дальние родственники, которых она из жалости приютила и которым помогала деньгами. Они рассчитывали получить всё её состояние по наследству. Только зря старались — у Анны, как и у многих состоятельных людей, давно было составлено завещание.
Они так увлеклись разговором, что не заметили, как пришла Лиза.
Анна поднялась со стула:
— А знаете что? Давайте я вас по магазинам проведу. Может, помогу с выбором?
Анна полностью переодела Лизу с ног до головы. Купила ей столько красивых вещей, сколько у девочки не было за всю её короткую жизнь. А потом повела их обеих в приличное кафе.
Григорий Петрович пытался отказаться, но Анна настояла на своём:
— Григорий Петрович, когда вы в последний раз были в людных местах? Живёте как монах-отшельник. Да и Лизе будет полезно.
Девочка, судя по всему, тоже никогда не была в кафе. Наряженная в новенькое платье с огромным белым бантом на голове, она была готова на всё. Она ещё никогда не была такой нарядной, никогда не ездила в таком автомобиле и, разумеется, никогда не сидела в настоящем кафе.
А там Анна спросила:
— В какую школу ты планируешь пойти учиться?
Лиза неуверенно пожала плечами:
— Наверное, в нашу районную.
Анна удивлённо приподняла бровь:
— Вы уже подали документы?
Григорий Петрович хлопнул себя по лбу:
— Ох, батюшки! Совсем забыл, что теперь всё не так просто. Как же быть? Её матери точно не до этого. И проблемы начнутся — ведь вещи-то все новые, дорогие…
Анна задумчиво помолчала. Своих детей у неё никогда не было — всегда находились важные дела, работа. Родители умерли много лет назад. Близких родственников тоже нет, а дальние скоро окажутся за решёткой. Но разве она не может сделать жизнь этих людей хоть немного счастливее?
— Так, я сама займусь всеми бумагами и документами. А вещи… Мы их, Григорий Петрович, пока оставим у вас — до поры до времени.
Девочка согласно закивала, не отрываясь от огромного мороженого в вазочке. Она была готова на всё, что скажет эта добрая и красивая тётя Аня.
Анна почти всю ночь не могла уснуть — всё думала, анализировала свою прожитую жизнь. Вот у неё огромное состояние, а случись беда — умри она завтра — и проводить её в последний путь будет некому. Значит, что-то не так она живёт. Не в деньгах счастье.
Утром она уже стояла у дома, где жила Лизка. Осмотрев облезлые, покрытые плесенью стены, она горько вздохнула:
— Господи, как можно так жить?
Мать Лизы, мучившаяся от жуткого похмелья, язвительно усмехнулась:
— Не надо меня поучать! Лучше помогите деньгами.
Анна достала кошелёк. Её взгляд стал жёстким:
— Хочешь денег на опохмел?
Опухшая женщина жадно закивала:
— А что нужно делать?
— Мне нужны все документы Лизы. Её нужно устроить в школу.
Женщина вскочила с продавленного дивана, порылась в старом комоде и протянула Анне мятый пакет:
— Держи, всё тут! Но это стоит не меньше трёх бутылок!
Спустя два месяца Анна приехала к Григорию Петровичу на кладбище.
— Ну вот, всё готово. Я оформила опекунство над Лизой и забираю её к себе.
Григорий Петрович растерянно посмотрел на девочку:
— Как это… к себе? Насовсем? Значит, она больше не будет ко мне приходить?
— Вряд ли получится. Я же живу на другом конце города. Да и незачем маленькому ребёнку торчать на кладбище среди могил. Григорий Петрович, поехали со мной! Хоть посмотрите, как я живу, где будет расти Лизочка.
Он молча согласился. А что ему оставалось? Он понимал, что привязался к Лизке всей душой, как к родной внучке. Конечно, слова Анны выбили его из колеи. Он искренне радовался за девочку, но сам… Что ж, придётся привыкать. Ему осталось жить совсем немного.
— Вот мой дом. Двор с садом. А это — комната Лизы.
— Какая красота! Ей здесь очень понравится.
— Надеюсь. Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы она была счастлива. А вот ещё одна комната.
Она распахнула дверь:
— Григорий Петрович, эта комната — для вас. Может быть, вам уже пора отдохнуть от тяжёлой работы? Стать настоящим дедушкой для ребёнка — провожать её в школу по утрам, встречать после уроков, вместе ужинать за одним столом… И наконец почувствовать, что у вас есть семья.
Григорий Петрович пошатнулся, опустился на край кровати и вытер выступившие слёзы натруженной ладонью.
— Это как же… Значит, и меня, старика, ты, Анечка, с собой забрать хочешь?
Она присела рядом с ним:
— Очень хочу. У меня так долго никого не было, а тут сразу — настоящая семья.
Первого сентября они втроём шли в школу. Впереди семенила Лизка. Она заметно поправилась, округлилась. На ней была новенькая школьная форма и блестящие лакированные туфли. Следом шли Анна, которая всегда выглядела безупречно, и Григорий Петрович. Сейчас его не узнал бы никто из тех, кто раньше знал пожилого кладбищенского сторожа. Он был одет в тёмный костюм и светлую рубашку. Руки отмылись от многолетнего контакта с землёй. Да и сам он словно помолодел лет на двадцать. Его глаза смотрели на мир уже не так угрюмо и безнадёжно, как прежде.
Когда первоклассников повели в здание школы, Григорий Петрович восхищённо прошептал Анне:
— Ты только посмотри… Наша-то девочка всех краше!
Анна смахнула непрошеную слезу:
— Вижу, вижу.
— А ты чего плачешь, доченька?
— Ты молодец, Григорий Петрович. Не каждый мужчина на такое способен. Ох, далеко не каждый…
