Нина ехала медленно. Возвращалась из области — весь день провела на объекте, контролировала подрядчиков. Совершенно не хотелось ехать в дом, где никого нет и никто её не ждёт.
Все и всегда говорили, что у Нины нет сердца, и вместо него в её теле какой-то железный механизм. Она даже не спорила. Пусть им нравится быть мямлями, которые при каждой маленькой неудаче ноют. Пусть льют слёзы и ничего не пытаются сделать. А она не такая. С самого раннего детства не знала слёз. Если что-то не получается — нужно выдохнуть и начать снова. Пятый раз. Десятый. Она всегда должна доделать то, что начала.
Мама, когда была ещё жива, рассказывала ей:
— Ты, Ниночка, всех начинала доводить до белого каления ещё в детском саду. Однажды была такая история — все воспитатели до сих пор её вспоминают, хотя ты уже давно выросла. Как-то вас собирали на прогулку. Тебе тогда только-только четыре исполнилось. И воспитательница сказала: «Ниночка, обувайся, ты уже большая. А я сейчас малышей одену и помогу тебе». И вот ты стала обуваться. У тебя не получалось. Ты снова и снова начинала сначала. И когда воспитательница захотела тебе помочь, ты оттолкнула её руку и сказала: «Сама!»
В итоге ты обулась только к середине прогулки, так и не позволив никому себе помочь, и с гордым видом вышла на улицу. Тогда твоя воспитательница мне сказала, что не у всех взрослых можно увидеть такой взгляд.
Нина помнила, как мама вздыхала.
— Мягче нужно быть, дочь. Может быть, и поплакать даже иногда.
Но Нина точно знала: нет, нужно быть жёсткой, надеяться только на себя. Вот мама всё ждала чего-то. Отец одумается и вернётся от той, к которой ушёл. На работе начнут платить больше и они наконец-то сделают ремонт. Встретится ей тот человек, который будет рядом и примет Ниночку как свою. Ждала и плакала, но так ничего и не дождалась — умерла рано, подорвав здоровье на работе, где так и не дождалась повышения.
Это был урок. Урок на всю жизнь — не меняться.
Нина никогда и никому не давала списывать, когда училась. За её спиной шептались, с ней почти не общались, но девушке друзья были не нужны. В искренность она не верила, да и времени на учёбу оставалось куда больше, чем если бы ей постоянно приходилось болтать с подружками. Она одна получила красный диплом. Смогла устроиться в жизни, вгрызаясь в неё зубами. А вот другие — ну, из тех, кого она видела потом, — никто не работал по специальности, да и зарабатывали гроши. Многие уже начали выпивать — как сами себя оправдывали, от безысходности.
Нина на вечере встреч всего один раз была. Посмотрела, как её однокурсники винят в своих неудачах всех, кроме самих себя, и решила: больше видеть это стадо она не хочет.
Нина работала, старалась. Купила первую квартиру, когда ей исполнилось двадцать шесть. В тридцать три у неё был свой большой дом в пригороде. Правда, в том доме было совсем тихо. Мамы уже не стало, мужа, разумеется, не нашлось. Соответственно, и детей не было.
Нина умела ставить себе цели и выполнять их. Она и ребёнка решила родить так же, как решала всё, — по плану. Нашла подходящего мужчину, не стала забивать ему голову ни обязательствами, ни ожиданиями. Ей нужен был ребёнок, а не муж. Через год родила Сашу. И вот тут её сердце дало какую-то непонятную трещинку. Когда она смотрела на своего сына, понимала — она становится беззащитной. Её броня куда-то девалась, и она не понимала, что происходит. Ей нужно было научиться контролировать себя.
Саша рос красивым, послушным, умным. В детстве иногда прижимался к ней — ему так хотелось материнской ласки. Но Нина, несмотря на боль в сердце, осторожно отстраняла его.
— Саш, ты же будущий мужчина. Ну что за телячьи нежности?
Мальчишка вздыхал, отходил. Нине хотелось вскочить, схватить его на руки, зацеловать, но она не могла позволить сыну вырасти мямлей и слабаком.
Когда она упустила сына — вернее, назвать это упущением было нельзя, скорее, это был протест против её правил — Нина стала замечать неладное, когда Саше исполнилось девятнадцать. Он перестал ужинать с ней.
Она решила, что парень просто устаёт её ждать с работы. Конечно, было немного обидно, потому что она работала, строила крепкий бизнес — и всё только для того, чтобы у него всё было не так, как у неё. Она начинала с нуля.
Как-то раз Нина заглянула к нему в комнату.
— Саш, ну пойдём хоть чаю вместе попьём. Я совсем тебя не вижу.
Он неохотно оторвался от телефона, но всё-таки вышел к ней. И только на кухне, при хорошем свете, Нина рассмотрела, как похудел сын. Какие у него круги под глазами.
— Саш, ты как себя чувствуешь?
Он быстро посмотрел на неё, отвёл глаза.
— Нормально я себя чувствую.
— А выглядишь как-то не очень.
Нина пристально вглядывалась в сына. Руки дрожат. Какой-то дёрганый весь.
— Саш, что с тобой?
Он вскочил.
— Ничего со мной, всё нормально! Всю жизнь тебя интересовали только мои оценки, а теперь вдруг заинтересовал я сам?
— Саш, ты что такое говоришь?
Нина в растерянности смотрела на обычно тихого и спокойного сына. А ведь он так изменился. Лицо перекосилось, руки тряслись, просто ходили ходуном.
Он ушёл в свою комнату, а Нина долго бродила по дому. Всё думала, думала. Потом всё же решила, что нужно зайти к Саше и поговорить. Рассказать, как она хотела обнять его, как переживала, что из-за ласки он станет не таким, как надо, — что будет недостаточно сильным и недостаточно железным.
Саши в комнате не оказалось. Нина осмотрелась растерянно. Окно приоткрыто — видимо, так и вышел. Она подошла к столу. Обёртки? Какие-то таблетки?
До утра она просидела в его комнате. Саша вернулся, когда на улице светало. Он был странным — не то пьяным, не то ещё каким-то. Нина так испугалась, что сидела в темноте в кресле, не шелохнувшись. Когда Саша лёг прямо в одежде и спустя несколько минут уснул, Нина тихо поднялась, вышла и сразу позвонила знакомому доктору.
Этого никогда не будет. Не будет её сын каким-то пьяницей или чем похуже.
Сашка кричал, зверем смотрел на мать.
— Скажи им, чтобы меня отпустили! Мам, ты слышишь меня?! Я всё равно не буду жить так, как хочешь ты. Я буду жить своей жизнью!
Нина делала вид, что не слышит. Она знала точно, что поступает правильно. Потом Сашка повзрослеет и скажет ей спасибо. Они ещё вместе потом посмеются над этой историей.
Саша вернулся из клиники через три месяца. Похудевший, спокойный, но какой-то другой — будто внутри что-то перегорело. Он молчал.
— Сынок, ну ты что, всё ещё обижаешься на меня?
Саша подошёл к ней, посмотрел внимательно.
— Зачем ты меня рожала? Потому что я был в твоих чётких планах? Ты же никогда не интересовалась, чего хочу я, что нужно мне. Я для тебя был только частью стратегии. Если я не буду соответствовать — ты будешь подгонять меня в свои рамки любым способом.
— Да что ты такое говоришь? Будь ты мой сын или чей-то другой — тебя бы всё равно нужно было лечить. Но теперь-то всё позади. Ты вернёшься к учёбе, закончишь институт, и мы с тобой вместе будем работать в нашей компании.
— Ты снова всё решила сама, и тебе снова не интересно, чего я хочу?
Нина разозлилась.
— Ладно. И чего же ты хочешь?
— Я не хочу работать в твоей компании. Не хочу быть таким же бездушным роботом, как ты. Я хочу жить обычной человеческой жизнью. Ходить на обычную работу, где живые люди, а не марионетки. Жениться, любить свою семью, гулять с ней, родить детей. И пусть мне не всегда даже будет хватать до зарплаты — но я буду живым.
Нина даже ногой топнула.
— Нищебродом ты будешь, а не человеком! Нищебродом, который не сможет дать своим детям ничего, кроме обещаний!
Саша просто ушёл в комнату и закрыл за собой дверь прямо перед её носом. Нина ещё крикнула ему:
— И вообще, пока ты живёшь на моём полном обеспечении, ты будешь делать то, что я тебе говорю!
Получилось как-то уж очень противно, чуть ли не по-киношному, но Нина себя успокаивала. Ничего, потом они поговорят, и всё у них будет нормально.
Саша вышел из комнаты через час. В руках — дорожная сумка. Положил перед ней банковскую карту, снял дорогие часы, сверху лёг телефон.
— Это что?
Нина почувствовала, как сердце понеслось в бешеном ритме.
— По своим правилам живи, пожалуйста, сама, а я не хочу жить по ним. И не ищи меня, не пятнай своё безупречное имя. Я всё равно не вернусь.
— Саша! — Нина вскочила. — Да что с тобой? Давай сядем, всё обсудим, поговорим!
— Нет, мам. Ты ведь всё равно никого, кроме себя, не слышишь. И так было всегда. И будет так всегда.
Саша ушёл. Просто ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.
Вот тогда Нина заплакала. Пожалуй, впервые в жизни — с тех лет, как помнила себя.
Ей потребовалось три дня, чтобы хоть как-то собраться и снова выйти на работу. Идеально накрашенная, идеально причёсанная, без тени эмоций на лице.
Ей позвонили через год. Из полиции. Сказали, что нашли её номер в записной книжке — Саша носил с собой клочок бумаги с её телефоном, хотя так и не позвонил ни разу. Сын погиб в аварии.
Это был конец. Конец её жизни.
Она забрала Сашу и похоронила его. Ездила каждые выходные к нему на кладбище. Если раньше она почти ни с кем не общалась, то теперь вообще перестала замечать людей. Не хотела их видеть и не хотела ничего знать про них.
Нина снова погрузилась в работу. Так было легче. За день можно было измотать себя так, чтобы потом просто прийти, упасть и провалиться в тяжёлый сон до самого утра. Потом встать, собраться и снова ехать в офис. Правда, непонятно, кому это всё было нужно.
Машина остановилась перед воротами. Нина усмехнулась: надо же, пока ехала — вся жизнь перед глазами промелькнула — и даже не заметила, как отмахала всю дорогу из области. Зато заметила спина. Всё-таки совсем скоро шестьдесят, а это уже возраст.
Она привычно достала пульт, открыла ворота и медленно заехала во двор. Вышла из машины, потянулась — и вдруг заметила, что у крыльца кто-то сидит.
Это был мальчик. Явно уличный мальчишка. Грязная одежда, сам весь будто запылённый. Видимо, проскочил во двор, пока ворота закрывались.
— Тётенька, у вас есть бинт и зелёнка?
Нина смотрела на ребёнка и никак не могла понять, что ей так не даёт покоя. Нужно бы выгнать его. Но она не могла.
— А зачем тебе?
— Да вот, коленку содрал. Она заживать не хочет, а в аптеку нельзя — денег нет, и они сразу вызовут полицию. А мама говорила, чтобы я к вам пришёл, но только если совсем худо будет.
Нина удивлённо подняла брови.
— Так, проходи и объясни-ка, кто твоя мама и почему отправила именно ко мне.
Мальчишка поднялся по ступенькам и пожал плечами.
— Я не знаю. Она вот что вам передала.
И он протянул ей что-то. Это был толстый, замусоленный конверт, завязанный в прозрачный пакет. Нина снова посмотрела на мальчика. Что ж не так-то? Она никак не понимала. Обычный вроде паренёк.
Женщина сунула конверт в карман.
— Давай-ка обработаем твою рану, а потом я тебя чем-нибудь покормлю.
Когда мальчик с забинтованной коленкой принялся с аппетитом уничтожать её запасы, Нина открыла конверт.
«Здравствуйте, Нина Олеговна. Вы меня не знаете. Меня зовут Наташа. Мы с Сашей жили вместе. Он часто рассказывал мне про вас и однажды показал ваш дом — мы проезжали мимо на автобусе, и он сказал: вот тут живёт моя мать. Больше он ничего не добавил, но я запомнила…»
Руки Нины задрожали. Она вскрикнула. Мальчик поднял голову, а Нина окаменела. Как раз над тем местом, где сейчас ел её гость, висел портрет Саши. В детстве они с этим мальчишкой были одним лицом.
«…Когда Саши не стало, я была на пятом месяце. Паша — его сын. Ваш внук. Я не стала к вам лезть тогда — мне было очень плохо, да и вам, наверное, не лучше. Думала, справлюсь сама. А потом… Потом мне становилось легче, когда я выпивала. Не так сильно болело сердце. Если это письмо у вас — значит, скорее всего, меня уже нет. Помогите Паше. Ну а если он вам не нужен, то хотя бы определите его в хороший детский дом».
Нина медленно сползла по стенке на пол.
Мальчишка испуганно кинулся к ней.
— Тётенька, что с вами? Дать воды, тётенька!
Паша заметался по кухне, схватил стакан, набрал воды из-под крана, вернулся к ней. Нина сделала глоток и слабо улыбнулась.
— Паш, а где твоя мама?
Мальчишка засопел, пряча слёзы.
— В больнице. Злой дядька сказал, что если помрёт, то мир чище станет.
— В какой больнице — знаешь?
— Ну да. Тут недалеко, я пешком дошёл.
Нина легко поднялась.
— Поехали, покажешь.
Всю дорогу — минут десять — Нина молчала. Руки сжимали руль так, что побелели костяшки. Внук. У неё есть внук. У Саши был сын, а она даже не знала. Что-то внутри неё рвалось привычно захлопнуться, отгородиться. Чужие люди, чужие проблемы — она всю жизнь так жила. Но руки не отпускали руль, а нога давила на газ. Она посмотрела в зеркало на Пашку, который сидел сзади, прижав к себе забинтованную коленку, — и увидела Сашины глаза. Те самые, детские, которые когда-то смотрели на неё с надеждой, а она отстраняла.
«Не в этот раз», — подумала Нина.
Персонал через пять минут после её появления стоял по струнке. Она нашла Наталью в тёмном коридоре на каталке. Никто не собирался её лечить. Ну кому были интересны полубездомные?
Гнев Нины был не просто сильным — она метала молнии. Через полчаса Наташа лежала в палате, подключённая ко всяким приборам и капельницам.
Нина стояла у койки и смотрела на эту худую, серую женщину. Невестка. Мать её внука. Чужой человек. Рука сама потянулась — и Нина погладила Наташу по запястью. Пальцы были непослушные, деревянные — она не помнила, когда в последний раз кого-то гладила. Другой рукой она притянула к себе Пашу.
— Ничего, Наташ, — сказала Нина, и голос у неё дрогнул. Она откашлялась. — Мы справимся. Нам с тобой есть ради кого.
В тот день они с Пашей вернулись к ней домой. Она рассказала, что он её внук, показала фотографии папы. А Пашка — Пашка, кажется, был счастлив, несмотря на то, что папу уже никогда не увидит.
Ещё через две недели выписали Наталью. Она, конечно, выглядела пока не очень, но Нина взялась за неё. Передала управление компанией заместителям, раздала поручения и занялась тем, чего не умела никогда в жизни, — своей семьёй.
👍