Сначала Егор пытался отшутиться, но мать закипела мгновенно — так вскипает молоко, стоит отвернуться.
— Кого это я гнала? — всплеснула руками Раиса Семёновна, выгнув тонкую бровь. — Я же будущая свекровь. По должности положено проверять невест!
— По должности тебе ничто не положено, — пробормотал он, глядя в пол. — Мне полагалось отстоять своё.
— Сынок, ты серьёзно? Идти наперекор мне? — она даже усмехнулась. — С моим характером? Ты забываешь, что сказала тогда: «Захочешь жениться на этой — забудь про мать».
«И ведь не «эта» она совсем, — скользнула у матери мысль, сухая и обидчивая. — Не будь у девчонки ни гроша, я бы и вспоминать о ней не стала…»
— Слушай, как её фамилия-то была? — спохватилась Раиса Семёновна, поднимая с журнального столика телефон. — Вывернулось из головы.
— Сейчас… — Егор замялся. Под «этой» подразумевалась Лида, его бывшая. Улыбчивая, тоненькая, с низким голосом. — Помню, ещё говорили: «как у той писательницы, детективы строчит». Только не вспомню.
— Ладно уж, детективная. — Мать фыркнула. — Откуда у девчонки из пригорода светская фамилия?
— Да ты бы слышала, как это звучало, — сказал он, не удержавшись. — Занозисто, с ударением на второй слог.
— Для наших краёв и «Дуська Шерлок» неплохо бы звучало, — хмыкнула Раиса Семёновна, сама же и рассмеялась удачной шутке.
С чувством юмора у неё всегда было в порядке. А вот к Лиде будущая свекровь обращалась исключительно «Дуська», чтобы каждый раз напомнить про «понаехала» и про «не нашего круга».
— Вспомнил! — сказал наконец Егор. — Морозова. Лида Морозова. Мам, а тебе зачем?
— Морозова! — просияла мать. — Точно, так и есть. Попалось, понимаешь, мне сегодня на глаза — слово мелькнуло: наследство!
— Какое ещё наследство? — Егор даже поднял голову.
— Самое обычное, сынок. Будто твоя… — она на мгновение сдержалась, — бывшая получила приличное состояние. Ты бы проверил. Вдруг правда? Я в телефоне видела женщину — вроде она. А вроде уже и нет: глаза не те, возраст.
— А если правда? И что тогда?
— Тогда берёшь и едешь мириться, — отчеканила Раиса Семёновна, как приговор.
— Мам, да ты что? Мы же её фактически выставили. Точнее, ты… — выдохнул Егор и осёкся. — Ну или подтолкнули… Как это — ехать после такого?
Это и было чистой правдой: Лиду из их двушки вытолкали без объяснений. То есть объяснение было — «не ровня сыну».
Егор тогда промолчал. Не то чтобы соглашался, но и на сторону Лиды не встал. А может, и правда — любил ли он её? Или просто удобно было, пока удобно?
— Поедешь и всё, — повторила мать мягче и пододвинула ему телефон. — Вот посмотри: не она ли?
Он склонился к экрану — и сердце укололо. Лида. Та самая, только взгляд у неё стал другой: спокойный, уверенный, чужой. И интерьеры вокруг — как из журнала: ковёр с затейливым узором, резная ширма, на столике вазы с ирисами.
— Похорошела, — вырвалось у него невольно.
— Очнулась, — буркнула мать.
Егор листал дальше. Лида вела блог — даже не блог, а целый витринный мир. Вот она у книжной полки с пыльными фолиантами — подпись про семейную библиотеку. Вот, прислонившись к капоту дорогой машины, смеётся, прикрыв глаза ладонью от солнца. Вот стоит у белого дома с высоким крыльцом: «Лето. На выходных — в саду». Меж строк — слухи про двоюродную тётю, вдову знаменитого дирижёра, «ушла внезапно, оставив дом и рукописи».
— Не поторопилась ли ты, мам? — глухо спросил он, отводя взгляд от экрана. — С теми твоими «не ровня».
— Я? — Раиса Семёновна даже обиделась. — Я никого не выгоняла! Я свекровь — мне позволено не восторгаться невесткой. А ты должен был отстоять своё. Видали мы таких — встали против родительской воли, поженились, живут и не жужжат. Что мешало?
— Ты мешала, — устало сказал Егор. — Ты шла, как трактор. Кричала — «женишься на этой, забудь мать».
«И ведь «эта» оказалась не «эта», — вяло кольнуло Раису Семёновну. — С таким-то домом в придачу…»
Она вздохнула и, уже вслух, примирительно добавила:
— Ладно. Сказано — сделано. Будем исправлять. Я тебе помогу.
Опять «я помогу». Везде её длинная тень.
Егору вдруг стало стыдно — так, словно в горле развернули горячую булавку. Когда-то он прочёл, что стыд — это признак живой совести. Значит, не пустой внутри. Хоть какая-то польза.
Они встретились в институтском коридоре в первый тёплый день мая. Егор пришёл к одногруппнику, болтался у стенда с объявлениями и вдруг увидел Лиду. Она выскочила из аудитории в светлом платье с узкой тёмной тесьмой на вороте, с косой, перекинутой на плечо, пахнущая мятной жвачкой и свежей бумагой. Он смотрел и вдруг понял: пропал. Как герой из старого кино, который забывает, зачем пришёл, потому что в дверях появилась та самая.
— Платье? — позже сказала мать, скривившись. — Деревня. Вкуса нет.
Тогда Раиса Семёновна говорила ещё много лишнего. Лида снимала комнату недалеко от корпуса, жила экономно, ела гречку из пластиковых контейнеров и смеялась легко, как будто жизнь ровная-ровная. Они подали заявление, стали ночевать у Егора — «иначе мама обидится насмерть», — хотя Лида предлагала: «Давай ко мне, нам двоим места хватит, а твоей маме будет спокойнее». Не хватило смелости.
Дальше всё пошло по наглой схеме, известной со времён бабушкиных кухонь: кто бы она ни была — мне уже не нравится.
— Почему? — спрашивал Егор у матери, хотя и так понимал ответ.
— Простовата, серовата, вчерашняя пригородная, — отстреливалась Раиса Семёновна. — Не тянет на тебя.
И полетели претензии, как горох по столу:
— Борщ безвкусный. Полотенца нужно замачивать, а не так кидать в машинку. Пыль на полке — позор хозяйке. Косметику бы купила, выглядеть надо прилично. И куда ты в таком кардиганчике?
Лида тогда напоминала ему пёструю курицу из детского стихотворения — не в обиду — юркую, живую, которая за зёрнышком в траве всё равно нагнётся. Он видел, как она беззвучно плачет в ванной, умываясь ледяной водой, и всё равно не сказал ни слова. Ни одного.
Однажды он вернулся поздно, в прихожей на тумбочке лежала записка в две строки: «Не ищи. Пожалуйста». И ключ. Мать пожала плечами: «Ну и слава богу».
Только ему почему-то полегче не стало. Ни завтра, ни через неделю.
Он положил телефон на стол, откинулся на спинку стула и уставился в окно. За окном медленно проползла маршрутка, парнишка в наушниках перебежал дорогу на красный, по тротуару тащили пыльный шифоньер. Мир шёл себе, как шёл. А у него внутри — вязкая темень.
Прошло почти десять месяцев. Ни одной новой истории, ни одного случайного «давай кофе?». Пусто.
У Лиды же, судя по фотографиям и коротким абзацам под ними, жизнь превратилась в аккуратный альбом: «Первые пионы», «Субботний обед на веранде», «Нашла в старом шкафу мамин бархатный жакет». Фамилия осталась прежней. Значит, замуж не вышла? Или вышла, но не поменяла? В тексте мелькало: «тётя Вера», «дом в посёлке у озера», «музыкальные партитуры».
— Позвоню сама, — решила Раиса Семёновна. — Ко мне-то она с уважением относилась. Дура, конечно, но вежливая. Возьмём её лаской. Пожалеет, прибежит.
Её уверенность была как потёртая дублёнка — старая, но неизменно тёплая. Она набрала номер, который Егор выудил из какого-то общего чата.
— Лидочка, это вы? — пропела Раиса Семёновна, изрядно смягчив голос.
В трубке повисла пауза, потом тонкий металлический щелчок.
— Вы ошиблись, — ровно сказала девушка. — По этому номеру Лиды нет.
— Ну что ты, детка, — тут же перешла в «мир» Раиса. — Я же слышу, что это ты.
— Я — не «детка», — отрезал голос. — И не ваша.
— Тогда кто вы? — искренне удивилась мать, на мгновение даже поверив в ошибку.
— Та самая «Дуська», — сказала девушка и отключилась.
Раиса Семёновна какое-то время смотрела на тёмный экран, потом фыркнула.
— Вот и вся интеллигентность, — подвела итог. — А мы-то переживали.
Но в голове уже гулко шевелилась мысль: «Деньги не пахнут». Ради денег она была готова проглотить многое, закрыть глаза на остальное — и на «деревню», и на «пригород», и на «без вкуса». Деньги были нужны: крыша текла, Егор застрял на нелюбимой работе, на море они не выезжали три года.
— Сын, план такой. — Раиса разложила пальцы веером. — Ты к ней — с подарком. Скажешь, что думал, мучился, виноват, остолоп. Что любишь. Что денег не видел, не слышал, не знаешь и знать не желаешь. И — бац — на колено. Можно даже поплакать. Почему нет? В любви все средства хороши.
Как в любви, если на кону — приличная сумма? Но плакать-то можно. Для убедительности.
Егор мотнул головой.
— Не поеду.
— Боже ты мой! — всплеснула она. — Тут миллионы на горизонте, а он стесняется. Или «стыдно», понимаешь ли. Нашёл время.
Стыдно было, да. Неловко. Но мать давила привычно — и он уступил, как всегда. Адрес нашёлся быстро: в соцсети одна из знакомых отметила Лиду на фотографии у входа в дом с охраной и стеклянным козырьком. В комментариях — номер подъезда и сердечки.
Чтобы сделать вид менее жалким, визит решили приурочить к дню рождения — через неделю Лиде исполнялось двадцать пять. Раиса кипятила чай, примеряла к словам нужные интонации, приговаривала:
— Подарок сделаешь королевский. Она вообще в обморок грохнется. Парень-то ты завидный: высокий, глаза серые. Да и характер — золотой, если не упрямишься.
Он купил большой букет из кремовых роз — «без претензии, но дорого смотрится», — и маленькую коробочку с тонким кольцом. Не таким, как тогда: лучше. Поехал в обед — мать сказала, что в это время дома точно застанет. У подъезда сидела консьержка с вязаным пледом на коленях.
— К кому? — спросила, оценивающе поджав губы.
— В тридцать шестую, к Морозовой, — выдохнул Егор и попытался улыбнуться.
— Проходи, — махнула та рукой. — Там уже все собрались. Опаздывать нехорошо.
Он не придал значения последним словам. Быстро, почти бегом поднялся по лестнице — лифт медлил, как всегда. Дверь открылась почти сразу, будто он позвонил в нужную секунду. На пороге стояла Лида — в тёмно-синем платье, волосы убраны в гладкий хвост, на губах — едва заметная помада. Она посмотрела на него долго, без удивления.
— Мама тебя прислала? — спросила спокойно.
— С чего бы это? — улыбнулся он криво. — Сам пришёл.
— Сам ты ничего не решал, Егор. — Она чуть наклонила голову. — И тогда не решал, и сейчас.
— У тебя сегодня… — Он поднял букет. — Праздник.
— В прошлый праздник ты даже не написал, — напомнила Лида. — А я была твоей невестой.
Он кивнул. Было так. Потому что мама сказала: «Не жирно ли денёк в её честь?» Он даже поздравление уронил в «черновики», так и не отправив.
— Зачем ты пришёл к чужой женщине? — продолжила Лида, чуть улыбнувшись краям губ. — Цветы сдать? Вернуть аванс за молчание?
«Чужой?» — смутно отразилось в мыслях. Как чужой, если двадцать восемь дней подряд они ели один суп? Если он помнил, как у неё на щеке крошечная родинка, которую видно только на солнце?
Из комнаты вышел мужчина — высокий, в жилете и с бабочкой, с аккуратной седой прядью на виске. На нём всё сидело так, как на людях, которые всю жизнь знают, как надо сидеть костюмам.
— Любимая, всё в порядке? — тихо спросил он у Лиды, приобняв её за плечи. — Опоздавший гость?
— Никаких проблем, — ответила Лида. — Тут курьер принёс ещё один букет. Я, оказывается, популярна.
Она аккуратно взяла у Егора цветы и свободной рукой распахнула дверь шире.
— Спасибо. Вы свободны.
Он вышел в коридор, как будто кто-то выдернул из-под ног коврик. Постоял ещё минуту, не решаясь идти. Потом спустился вниз, зажал в кармане коробочку с кольцом так, что побелели пальцы, и сел на лавочку у парадной. Розы пахли сладко и немного пыльно; от толстой вазы в холле тянуло холодом. Где-то рядом женщина ругалась с ларьковщицей из-за сдачи, мальчишка гнал мяч вдоль бордюра, ворона прыгала по клумбе.
Он думал только о том, что мог стоять в той гостиной — в сорочке, со стаканом сухого вина, и слушать, как Лида смеётся. На его месте теперь стоял другой — ровный, собранный, из тех, у кого ничего не дрожит. И дело было не в доме и не в костюме. Дело было в том, что Егор однажды выбрал удобное — и потерял своё.
Когда он возвращался домой, солнце уже перевалило за крышу соседнего дома. В квартире пахло жареным луком — мать готовила, чтобы отвлечься.
— Ну что? — она выглянула из кухни, не дождавшись приветствия.
— Всё, — ответил он, снимая кроссовки. — Поздно.
— Поздно? — Раиса Семёновна вспыхнула. — Глупости. Ничего не поздно! Мы придумаем.
Он прошёл в комнату и запер за собой дверь. Сел на край кровати, опёрся ладонями о колени. «Мы придумаем». «Мы поможем». «Мы решим». Всю жизнь — «мы». А нужно было — «я», когда Лида тихо говорила: «Егор, давай уйдём к нам, я больше не могу». И он мог сказать «да», а сказал — молчание. И теперь сидел не в смокинге в чужой гостиной, а в старой футболке возле окна, слушал, как мать на кухне стучит крышками, и думал только об одном: как же просто всё было испортить.
Он представил, как Лида в тот вечер задувает свечи, как кто-то говорит красивый тост, как на стене дрожит свет от лампы. Представил — и вдруг не испытал злости ни к «жилистому в бабочке», ни к самой Лиде. Была только усталость и какое-то странное облегчение: с этого места вся ответственность лежала на нём, а не на маминой «должности». Он один однажды не вышел к нужной двери — вот и всё.
На кухне звякнула тарелка.
— Егор! — позвала мать. — Идёшь есть или так и будешь драму разворачивать?
Он вышел. Сел за стол. Посмотрел на мать: на её острый нос, на аккуратно уложенные волосы, на блестящие в серьгах камушки. Она мельком глянула в его лицо и, кажется, в первый раз за долгое время замолчала. Поняла: план провалился. Деньги уплыли. А вместе с ними — что-то ещё, более важное и гораздо более тихое.
— Что теперь скажешь, мам? — спросил он, не поднимая глаз на миску с супом.
Раиса Семёновна расправила плечи, вздохнула и только развела руками:
— Подумаем.
А ему думать было больше не о чем. Всё самое главное уже произошло. И если когда-нибудь Лида снова появится в его жизни — это будет по другим правилам. Не под мамино «мы», не под «положено», не под «не ровня». И, если не появится, — он наконец-то будет жить не обидой и не оглядкой, а собственным «да» и «нет».
За окном темнело, соседний дом зажёг длинные полосы окон. Вдалеке, над крышами, проехал поезд, заурчал глухо и исчез. Егор поднял ложку, обжёгся и усмехнулся сам себе: горячо, потому что живое. Он ещё долго сидел над пустой тарелкой, слушая, как уголком кухни капает вода из крана — ровно, упрямо, будто кто-то отстукивает ему новый счёт отныне собственной жизни.
