Глава 4
Начала рассказа — здесь…
После ухода следователя Ника три дня молчала.
Лежала лицом к стене, от еды отказывалась, на вопросы отвечала односложно — или вообще никак. Лидия Марковна приносила бульон, он остывал нетронутым. Медсёстры пытались её разговорить — натыкались на глухую стену.
Антон заходил дважды в день, как обычно. Садился на стул у кровати. Молчал. Не лез с расспросами, не давил. Просто был рядом.
На третий вечер она заговорила сама.
— Вероника, — произнесла глухо, не поворачиваясь. — Вероника Сергеевна Ларина. Жена Игоря Вячеславовича Ларина. Это я.
— Да.
— Красивое имя. Красивая женщина на фотографии. Ухоженная, улыбается. — Пауза. — Я её не узнаю. Смотрю — и не узнаю. Как будто это кто-то совсем другой.
Антон молчал. Ждал.
— Целый год я была кем-то другим. — Она чуть повела плечом. — Пряталась. Меняла города. Имена. Красила волосы — раньше они были длинными и светлыми. Я этого не помню, но следователь показал другие фотографии. Свадебные.
Голос дрогнул на последнем слове.
— Я была красивой невестой. Белое платье, фата, цветы. Он рядом — в костюме, счастливый. — Она наконец повернулась, и Антон увидел её лицо: осунувшееся, с тёмными кругами, но живое. Злое. — Знаешь, что я почувствовала, когда увидела эти фотографии?
— Что?
— Тошноту. Физическую. Тело помнит то, что забыла голова.
Она села, обхватив колени руками. Маленькая, угловатая, в мешковатой больничной рубашке — как подросток.
— Тарасов хочет связаться с мужем. Говорит, обязан. Формально я числюсь пропавшей без вести, муж имеет право знать.
— Вы отказались?
— Пока да. Но надолго ли? — Она горько усмехнулась. — Я ведь даже объяснить не могу, почему сбежала. Не помню подробностей. Только страх. И этот шрам.
Она коснулась шеи — уже привычным, машинальным жестом.
— Откуда он? — спросил Антон.
— Не знаю. То есть… — Она зажмурилась. — Когда трогаю — накатывает. Темнота, нечем дышать, что-то давит на горло. И его голос: «Не смей». Всё.
Антон подался вперёд.
— Вам нужен психолог. Специалист по травмам. Есть методики работы с подавленными воспоминаниями…
— Нет. — Она открыла глаза и твёрдо посмотрела на него. — Не хочу вспоминать. Понимаете? Тело и так помнит достаточно. Мне хватит.
— Но если вы не вспомните, то не сможете дать показания. А без показаний…
— Что — без показаний? — Она вздёрнула подбородок. — Его не накажут? Да его и так не накажут. Богатый, уважаемый, машины детским домам дарит. А я — истеричка, которая сбежала от хорошего мужа и год пряталась неизвестно где. Кому поверят?
Антон не нашёл, что возразить.
Потому что она была права.
***
Тарасов позвонил на следующее утро.
— Громов, есть разговор. Не по телефону.
Встретились в кафе напротив больницы — крошечном, с пластиковыми столиками и кофе из автомата. Тарасов выглядел невыспавшимся: под глазами круги, двухдневная щетина.
— Раскопал я твоего Ларина, — сказал он, размешивая сахар в картонном стаканчике. — Интересный персонаж.
— И?
— Официально — чист. Бизнес легальный, налоги платит, благотворительностью занимается. В девяностых начинал с нуля, сейчас — сеть автосалонов по всему Черноземью.
— А неофициально?
Тарасов отхлебнул кофе, поморщился.
— Неофициально — слухи. Бывший партнёр, некто Дементьев, погиб шесть лет назад. ДТП, машина слетела с моста, водитель один. Дело закрыли как несчастный случай.
— Но?
— Вдова Дементьева до сих пор уверена, что это убийство. Муж, мол, собирался выйти из бизнеса, с Лариным поссорились. Через неделю — авария. — Тарасов пожал плечами. — Доказательств никаких. Вдова — на нервах, сама понимаешь. Верить ей или нет — вопрос.
Антон молчал. Переваривал.
— Ещё первая жена, — продолжил следователь. — Ларин был женат до Вероники. Развёлся пятнадцать лет назад. Жена потом уехала куда-то на север, следы теряются. Поговорить не с кем.
— То есть ничего конкретного.
— Ничего. — Тарасов допил кофе, смял стаканчик. — Но я двадцать лет в органах, доктор. Нюх есть. И нюх подсказывает: с Лариным что-то не так.
— Что вы предлагаете?
— Пока — ничего. Формально я обязан сообщить ему, что жена нашлась. Но могу потянуть время. Две-три недели, пока она в больнице. А дальше…
— Дальше её выпишут, — закончил Антон. — И ей некуда будет идти.
Тарасов кивнул.
— Вот именно. Если Ларин узнает — приедет. Имеет право, она его жена. А она без памяти, без документов, без денег. Формально — недееспособна. Он может забрать её хоть завтра.
— Она не хочет к нему.
— Одного желания мало. Нужны основания. Заявление о насилии, медицинские заключения — хоть что-то. А у нас шрам непонятного происхождения и её слова «тело помнит». Для суда это не аргумент.
Антон сжал кулаки под столом.
— Должен быть выход.
— Должен, — согласился Тарасов. — Ищите. У меня полномочий нет. А вы — врач, лицо заинтересованное. Может, что-нибудь придумаете.
Он встал, выбросил стаканчик в урну.
— Две недели, Громов. Больше не продержу.
И ушёл, оставив Антона наедине с остывшим кофе и паршивым настроением.
***
Вечером Антон заехал к матери.
Зинаида Павловна открыла сразу — словно караулила под дверью. В квартире пахло пирогами, на кухне что-то шкворчало.
— Антоша! Наконец-то. Руки мой — и за стол.
Он послушно вымыл руки и сел на своё привычное место, то самое, где сидел с детства. Мать поставила перед ним тарелку: котлеты, пюре, салат.
— Ешь. Худой как щепка.
Антон ел. Не чувствовал вкуса. Думал о Нике, о Ларине, о двух неделях, которые пролетят слишком быстро.
— Мам, — сказал он наконец, отодвигая тарелку, — мне нужен совет.
Зинаида Павловна села напротив, сложила руки на столе. Глаза — острые, внимательные — смотрели выжидающе.
— Помнишь Нику? Пациентку?
— Помню. Ту, что без памяти.
— Её личность установили. Она жена бизнесмена из другого города. Он её ищет. А она его боится. Не помнит почему, но боится до паники.
— И что?
— Через две недели её выпишут. Ей некуда идти. Если муж узнает — заберёт. А она… — Он запнулся. — Мам, у неё шрамы. На шее. Не помнит, откуда, но когда трогает — ей плохо. Очень.
Зинаида Павловна молчала. Долго, пристально смотрела на сына.
— Ты её любишь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Мам, при чём тут…
— При том. Не ври мне, Антон. И себе не ври. Ты бы не сидел сейчас с таким лицом, будь она просто пациенткой.
Антон отвёл взгляд. За окном темнело — ноябрьские сумерки, серые и безрадостные.
— Я не знаю, что чувствую, — признался он. — Правда не знаю. Но я не могу её бросить. Не могу отдать этому человеку, если он… если он делал то, чего она не помнит.
— И чего ты от меня хочешь?
— Совета. Что делать?
Зинаида Павловна встала, подошла к окну. Маленькая, прямая, несгибаемая.
— Когда умер отец, — тихо сказала она, — мне было сорок три. Ты учился в институте, уже был взрослым. Я осталась одна. И знаешь, что мне тогда сказала твоя бабушка?
— Что?
— «Зина, жизнь — она как река. Можно стоять на берегу и смотреть, как течёт вода. А можно прыгнуть. Будет мокро, холодно, страшно. Зато — живая».
Она обернулась.
— Три года ты стоишь на берегу, Антоша. Смотришь, как жизнь проходит мимо. Света бы этого не хотела. Мишенька бы этого не хотел.
— Мам…
— Помоги ей. — Зинаида Павловна подошла и положила руки ему на плечи. — Как — решай сам. Но помоги. И себе заодно поможешь.
Антон накрыл её ладонь своей.
— Я не знаю как, мам. У неё нет документов, нет денег, негде жить. Я не могу просто…
— Можешь. — Голос матери стал твёрдым. — Квартира отца в Отрадном пустует. Однокомнатная, маленькая, но жить можно. С документами разберёмся, есть знакомые в паспортном столе. Деньги… — она махнула рукой. — Деньги найдутся. Главное — чтобы ты решился.
Антон смотрел на мать. На эту маленькую женщину, которая одна вырастила его после смерти отца. Которая держалась, когда он сам еле держался после похорон Светы и Мишки. Которая до сих пор верила, что всё можно исправить.
— Она мне никто, мам, — тихо сказал он. — Чужой человек. Пациентка.
— Врёшь. — Зинаида Павловна улыбнулась. — Врёшь самому себе, Антоша. Я же вижу.
***
Ночью Антон не спал — привычно, обыденно, как все эти три года. Лежал в темноте, смотрел в потолок, думал.
Квартира в Отрадном. Отцовская однушка на окраине, куда он не заглядывал лет пять. Пыльная, запущенная — но крыша над головой. Место, где можно спрятаться.
Документы. Тарасов говорил, что формально Ника недееспособна. Но если её признают дееспособной, если найти врача-психиатра, который подтвердит… Лидия Марковна знает кое-кого в областной психиатрической. Можно попробовать.
Деньги. У него есть сбережения — почти ничего не тратил три года. Да и зачем ему было тратить, на что? На первое время хватит. Дальше — разберёмся.
Он думал о Нике. О её сером взгляде, о сжатых пальцах, о шраме на шее, который она бессознательно трогала, как больной зуб. О том, как она выбрала себе имя богини победы — потому что та, безголовая и безрукая, всё равно летела.
Он думал о Свете. О том, что бы она сказала, если бы увидела его сейчас — разрывающегося между прошлым и настоящим, между мёртвой любовью и живым человеком, которому нужна помощь.
«Помоги ей», — сказала бы Света. Он знал. Она всегда была такой: щедрой, открытой, готовой отдать последнее. За это он её и любил.
— Прости, — сказал он в темноту. — Не знаю, за что прошу прощения. Просто — прости.
Тьма не ответила.
Но ему стало легче.
***
На следующий день он пришёл к Нике раньше обычного. Она не спала — сидела на кровати, смотрела в окно. Рассвет окрасил палату в серо-розовые тона, и первый снег — настоящий, не вчерашняя слякоть — падал крупными хлопьями.
— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь. — Я люблю снег. Это я помню.
Антон сел на стул. Помолчал, собираясь с мыслями.
— Ника. Мне нужно вам кое-что сказать.
Она повернулась. Лицо спокойное, отрешённое.
— Плохие новости?
— Нет. То есть… не совсем. — Он вздохнул. — Через две недели вас выпишут. Официально вы здоровы, оснований держать вас в больнице нет.
— Знаю.
— Следователь не сможет долго скрывать вашу личность от мужа. Рано или поздно тот узнает.
— Тоже знаю.
— И вам некуда идти.
Она чуть дёрнула уголком рта — не улыбка, тень улыбки.
— И это знаю. К чему вы клоните, доктор?
Антон посмотрел ей в глаза. Серые, прозрачные, настороженные.
— У меня есть квартира. Небольшая, на окраине. Пустует. Вы можете там пожить — пока не встанете на ноги. Пока не разберётесь с документами.
Молчание.
Ника смотрела на него — долго, пристально, словно пытаясь прочесть что-то между строк.
— Почему? — спросила она наконец.
— Потому что вам нужна помощь.
— Она нужна многим. Вы всем предлагаете свои квартиры?
— Нет.
— Тогда почему мне?
Антон не отвёл взгляда.
— Потому что я могу. И потому что… — Он запнулся. — Три года назад мне никто не помог. Справился сам, но это было… тяжело. Очень. И если я могу сделать так, чтобы кому-то стало легче, — сделаю.
Ника молчала. Тонкие нервные пальцы теребили край одеяла.
— А если я плохой человек? — тихо спросила она. — Если окажется, что я заслужила всё, что со мной произошло? Что сама виновата?
— Никто не заслуживает того, чего ты боишься.
— Ты не знаешь, чего я боюсь.
— Знаю. — Антон подался вперёд. — Вы боитесь, что он вас найдёт. Заберёт. Сделает то, что делал раньше — то, чего вы не помните, но что оставило шрамы. На теле. На душе. Я прав?
Её губы дрогнули.
— Да, — прошептала она. — Да. Вы правы.
— Тогда примите помощь. Просто примите. Без вопросов, без условий. Я ничего не прошу взамен. Просто… позвольте мне помочь.
Она смотрела на него, и Антон видел, как в её глазах борются страх и надежда, недоверие и отчаянное желание поверить.
— Хорошо, — сказала она наконец. Голос хриплый, сдавленный. — Хорошо. Я приму.
Антон выдохнул — он и не заметил, что задержал дыхание.
— Спасибо.
— Это я должна вас благодарить.
— Потом. Когда всё закончится.
Она невесело усмехнулась.
— Если закончится.
За окном падал снег — белый, чистый, укрывающий грязный больничный двор пушистым одеялом. Первый снег зимы. Начало чего-то нового.
Или конец чего-то старого.
Антон пока не знал — чего именно.
***
Через три дня Нике сняли гипс.
Она сидела в процедурном кабинете, смотрела, как медсестра распиливает белый кокон, и молчала. Антон стоял рядом — ему не положено, не его профиль, но он всё равно стоял.
— Ну вот, — медсестра Оля отложила пилу. — Готово. Первое время рука будет слабой, нужно разрабатывать.
Ника подняла левую руку. Бледная, худая, с атрофированными мышцами — но живая. Работающая. Она согнула пальцы — медленно, с усилием — и вдруг улыбнулась.
Не той тенью улыбки, которая иногда мелькала на её лице, — настоящей, широкой, от которой всё лицо преобразилось.
— Работает, — сказала она. — Смотрите, работает!
И Антон поймал себя на том, что улыбается в ответ.
— Конечно, работает. Я же оперировал.
Она посмотрела на него — сияющими, живыми глазами.
— Спасибо, — просто сказала она. — За всё.
И Антон понял, что пропал.
***
Вечером того же дня Тарасов позвонил снова.
— Громов, проблема.
— Что?
— Ларин узнал. Не знаю как — видимо, утечка. Завтра будет в Воронеже.
Антон похолодел.
— Завтра?
— Да. Официально — навестить найденную жену. Неофициально… — Тарасов помолчал. — Забрать её. У меня нет оснований не пускать.
— Она не хочет его видеть.
— Одного желания мало. Он муж. Имеет право.
Антон сжал телефон так, что пластик заскрипел.
— Что мне делать?
— Не знаю, доктор. Но если есть план — пора его запускать. Сейчас.
Связь оборвалась.
Антон стоял в коридоре больницы и смотрел на телефон в руке. За спиной — дверь в палату Ники. За окном — темнота, снег, ноябрьская ночь.
Завтра.
У него была только одна ночь.
