Глава 5
Начала рассказа — здесь…
Ночь ушла на сборы.
Антон позвонил матери — коротко, по делу. Та не стала задавать лишних вопросов, только сказала: «Ключи в шкатулке, на серванте. Постельное в шкафу, свежее. Еду куплю утром».
Потом — Лидия Марковна. Старшая медсестра выслушала молча, хмыкнула.
— Выписку оформим к семи. Раньше — подозрительно, позже — опасно. Успеете.
— Спасибо.
— Не благодари. Делай, что должен.
В три ночи Антон сидел в ординаторской и смотрел на часы. Стрелки еле ползли. За окном — темнота, снег, редкие огни ночного города.
Он думал о том, что делает. Помогает чужой женщине сбежать от законного мужа. С точки зрения закона — как минимум сомнительно. Ларин может подать в суд, обвинить в похищении, в укрывательстве…
Но потом вспоминал шрам на её шее. Ужас в глазах. Слова: «Он сказал — ты моя вещь».
И понимал: по-другому не может.
***
В шесть утра он вошёл в палату.
Ника не спала — сидела на кровати, уже одетая. Джинсы и свитер Лидия Марковна принесла вчера вечером, сказала — из гуманитарной помощи, но чистые, хорошие. Отросшие неровные волосы зачёсаны назад. Лицо бледное, сосредоточенное.
— Готовы? — спросил Антон.
— Да.
Он помог ей встать. Она пошатнулась — слабость ещё давала о себе знать — но устояла. Вцепилась в его руку, посмотрела снизу вверх.
— Вы уверены? — тихо. — Ещё можно передумать. Я справлюсь сама, как-нибудь…
— Нет.
— Но если он узнает, что вы помогали…
— Ника, — Антон сжал её пальцы. — Пойдёмте. Времени мало.
Она кивнула. Больше не спорила.
Коридор — пустой, гулкий, пропахший хлоркой и ранним утром. Лидия Марковна ждала у поста с папкой в руках.
— Выписка оформлена, — деловито. — Диагноз — закрытая черепно-мозговая травма, состояние удовлетворительное, выписана под наблюдение участкового врача. — Протянула Антону бумаги. — Держи. И вот ещё…
Достала из кармана халата свёрнутые купюры.
— Лидия Марковна, не надо…
— Надо. — Сунула деньги ему в карман. — На первое время. Потом вернёшь, если совесть замучает.
Антон хотел возразить, но она уже отвернулась. Пошла по коридору, не оглядываясь. Только бросила через плечо:
— Береги её, Громов. И себя тоже.
***
Машина стояла у служебного входа.
Антон помог Нике сесть, обошёл, устроился за рулём. Двигатель завёлся с первой попытки — впервые за неделю.
— Куда едем? — спросила она.
— На окраину. Район Отрадное. Там квартира, я же говорил. Была отцовская, теперь… — он замялся. — Теперь ваша. На время.
Она молчала. Смотрела в окно на просыпающийся город: серые дома, жёлтые окна, редкие прохожие с зонтами.
— Я вам верю, — сказала вдруг. — Не знаю почему, но верю. Странно, да? Я вообще никому не верю. Не помню почему, но знаю — не верю. А вам — верю.
Антон не ответил. Вёл машину, смотрел на дорогу. В груди что-то сжималось — тёплое, незнакомое, пугающее.
Свернул во двор. Отрадное — старый район, хрущёвки вперемешку с брежневками, дворы с покосившимися качелями и ржавыми гаражами. Квартира отца на третьем этаже пятиэтажки, окна во двор.
— Приехали.
Заглушил мотор. Вышел, открыл ей дверь. Она выбралась, огляделась — и вдруг замерла.
— Что? — Антон напрягся.
— Ничего. — Покачала головой. — Просто… здесь тихо. Хорошо.
Поднялись на третий этаж. Лестница обшарпанная, с надписями на стенах, но чистая. Дверь старая, деревянная, краска облупилась. Антон повернул ключ.
Внутри пахло пылью и запустением. Однокомнатная — маленькая, но уютная. Диван, стол, шкаф, крошечная кухня. На окне засохший кактус, единственное уцелевшее мамино растение.
— Вот, — сказал Антон. — Скромно, но жить можно. Мама обещала привезти еды через час. Бельё в шкафу. Горячая вода есть, отопление работает.
Ника прошлась по комнате, коснулась стены, провела пальцем по пыльному подоконнику.
— Спасибо. Это… больше, чем я заслуживаю.
— Не говори так.
— Почему? — Она обернулась. — Ты меня не знаешь. Не знаешь, кем я была. Может, я и правда заслуживаю всего, что со мной случилось.
— Не заслуживаешь. Никто не заслуживает.
— Откуда тебе знать?
Антон подошёл ближе. Посмотрел ей в глаза — серые, тревожные, ищущие.
— Потому что я вижу вас. Не ту женщину с фотографии, не жену Ларина, не Веронику Сергеевну. Вижу вас — Нику. Человека, который выбрал себе имя богини победы. Который даже без памяти остаётся собой. И этот человек не заслуживает зла.
Она молчала. Глаза заблестели.
— Вы странный, — прошептала. — Странный и… хороший. Слишком хороший для этого мира.
— Неправда.
— Правда. — Она подошла ближе. — Три года назад вы потеряли семью. Должны были озлобиться, замкнуться, возненавидеть всех. А вместо этого спасаете чужую женщину без имени и прошлого. Почему?
Антон не ответил. Не смог. Слова застряли в горле — все эти правильные слова о врачебном долге, о человечности, о том, что на его месте каждый поступил бы так же.
Потому что правда была в другом.
Потому что он смотрел на неё — и впервые за три года чувствовал себя живым.
Телефон зазвонил — резко, пронзительно, разрушая момент.
— Громов слушает.
— Антон Дмитриевич! — голос Оли, дежурной медсестры. Испуганный, торопливый. — Тут приехал мужчина. Говорит, муж пациентки Лариной. Требует её. А её нет, мы сказали — выписалась утром, а он кричит, угрожает, вызвал полицию…
Антон похолодел.
— Понял. Спасибо.
Отключился. Посмотрел на Нику — она стояла неподвижно, бледная как мел.
— Он приехал, — сказала она. Не вопрос.
— Да.
— Раньше, чем вы думали.
— Да.
Она закрыла глаза. Вздохнула — долго, медленно.
— Что теперь?
— Теперь вы остаётесь здесь. Никому не открывайте. Никуда не выходите. Я разберусь.
— Как?
— Пока не знаю. Но разберусь.
Он шагнул к двери — и вдруг она схватила его за локоть.
— Антон.
Впервые без отчества. Просто по имени.
— Да?
— Будьте осторожны. Он… — Запнулась. Пальцы сжались сильнее. — Я не помню, что он делал. Но помню, что он опасен. Очень.
Антон накрыл её руку своей.
— Буду.
И вышел, чувствуя на себе её взгляд — тяжёлый, тревожный, полный невысказанных слов.
***
Ларин ждал в холле больницы.
Антон узнал его сразу. Высокий, широкоплечий, дорогое пальто, начищенные ботинки. Седеющие виски, аккуратная стрижка. Лицо породистое, холёное, с тем особым выражением человека, привыкшего командовать.
Рядом двое в штатском. То ли охрана, то ли юристы, то ли и то, и другое.
— …немедленно сообщить, куда её увезли! — Ларин говорил громко, напористо. — Это моя жена! Она пропала год назад, я с ума сходил, искал по всей стране, а мне говорят — выписана? Кем? Куда?
Михалыч, пожилой охранник, знавший Антона ещё по интернатуре, переминался с ноги на ногу и виновато разводил руками. Рядом бледная растерянная Оля.
Антон вошёл в холл. Шаги гулко отдавались от кафеля.
— Игорь Вячеславович Ларин, если не ошибаюсь?
Ларин обернулся. Светлые холодные глаза оценивающе впились в Антона.
— Вы кто?
— Доктор Громов. Заведующий травматологией. Лечащий врач вашей жены.
— Бывший лечащий врач, — поправил Ларин. — Раз уж вы её выписали. Без моего ведома, без предупреждения, в шесть утра. Странное поведение для врача, не находите?
— Пациентка признана здоровой. Выписка — стандартная процедура.
— В шесть утра? — Ларин подошёл ближе. От него пахло дорогим одеколоном — терпким, древесным, с нотками чего-то сладкого. — И куда же вы её отправили, доктор?
— По месту жительства.
— По какому месту жительства? — Голос стал громче. — Она без памяти! У неё нет места жительства! Её место рядом со мной, с мужем, в своём доме!
— Она не хотела ехать с вами.
Тишина.
Ларин замер. Лицо — неподвижное, каменное — ничего не выражало. Только глаза сузились.
— Что вы сказали?
— Я сказал: она не хотела ехать с вами, — ровно повторил Антон. — Когда ей показали вашу фотографию, у неё случилась паническая атака. Она испугалась. Очень сильно.
— Она не в себе. Амнезия. Она не понимает…
— Она в здравом уме. Комиссия подтвердила. И она ясно выразила нежелание с вами встречаться.
Ларин сделал ещё шаг. Теперь они стояли почти вплотную — Антон чувствовал его дыхание, видел морщинки в уголках глаз, седину в бровях.
— Послушайте меня внимательно, доктор. — Голос Ларина стал тихим, почти мягким. — Я год искал жену. Год. Не спал, не ел, потратил состояние на детективов. Наконец нашёл — а какой-то врач прячет её от меня? Вы понимаете, с кем связались?
— Понимаю.
— Нет. — Ларин покачал головой. — Не понимаете. Но поймёте.
Он отступил. Повернулся к своим людям, кивнул.
— Уезжаем. Но это не конец, доктор Громов. Далеко не конец.
Направился к выходу. Один из сопровождающих задержался, достал визитку, протянул Антону.
— Адвокат Ларина. Будем на связи.
Ушли — все трое. Дверь хлопнула, впустив волну холодного воздуха.
Антон стоял неподвижно. Сердце колотилось. Руки — хирургические руки, которые никогда не дрожали — мелко тряслись.
— Антон Дмитрич… — Оля робко подошла. — Вы в порядке?
— Да, — выдохнул он. — Да. В порядке.
Не в порядке. Совсем не в порядке.
Но выбора не было.
***
Вечером он снова поехал в Отрадное.
Зинаида Павловна уже была там — хлопотала на кухне, гремела кастрюлями. Ника сидела за столом, перед ней тарелка с дымящимся супом.
— Антоша! — мать обернулась. — Голодный? Садись, сейчас налью.
— Потом, мам.
Он посмотрел на Нику. Та подняла тревожный вопрошающий взгляд.
— Он был?
— Был.
— И что?
Антон сел напротив. Потёр лицо руками — усталость накатывала волнами.
— Уехал. Пока. Но обещал вернуться.
Ника отодвинула тарелку. Аппетит, видимо, пропал.
— Мне нужно уехать. Из города. Из области. Чем дальше — тем лучше.
— Нет.
— Антон, вы не понимаете. Он не остановится. Никогда не останавливается. Я не помню, откуда знаю, но знаю.
— Нет, — твёрдо повторил Антон. — Вы останетесь здесь. Бежать — не выход. Нужно бороться.
— Бороться? — Горькая усмешка. — Чем? У меня нет денег, нет документов, нет доказательств. Он богатый, влиятельный, со связями. Кто мне поверит?
— Я поверю.
— Вы один.
— Не один. — Зинаида Павловна вытерла руки полотенцем, села рядом. — Я тоже. И Лидия Марковна. И следователь этот, как его… Тарасов. Нас много, милая. Больше, чем ты думаешь.
Ника смотрела на них — на Антона, на его мать. На двух чужих людей, которые почему-то решили ей помочь. Губы дрогнули.
— Почему? — прошептала. — Почему вы это делаете?
Зинаида Павловна накрыла её руку своей.
— Потому что так правильно, деточка. Просто — правильно.
***
Ночью Антон не уехал.
Остался в кресле, укрывшись старым пледом. Ника спала на диване — тревожно, беспокойно, ворочалась, что-то бормотала во сне. Мать ушла к себе, оставив инструкции и запас еды на неделю.
Антон не спал. Смотрел на Нику в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь шторы. На её осунувшееся, усталое, но красивое лицо. На свесившуюся с дивана руку — левую, ту, которую он оперировал.
Ларин. Его холодные глаза. Тихий голос. «Вы не понимаете, с кем связались».
Завтра будет новый день. Новые проблемы. Новые угрозы.
Но впервые за три года Антону было ради чего просыпаться.
Под утро он всё-таки задремал — ненадолго, урывками. И проснулся от звука.
Шаги.
На лестничной площадке.
Антон замер. Прислушался. Шаги тяжёлые, мужские — остановились у двери. Тишина. Потом — скрежет.
Кто-то пытался вскрыть замок.
Антон бесшумно поднялся. Шагнул к дивану, положил руку Нике на плечо. Она дёрнулась, открыла глаза — он прижал палец к губам.
Тихо.
Побледнела. Поняла.
Скрежет прекратился. Молчание. Потом — голос за дверью. Тихий, вкрадчивый:
— Вероника. Я знаю, что ты здесь. Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Ника зажала рот рукой. Глаза — огромные, чёрные от ужаса.
Антон достал телефон. Набрал три цифры.
— Полиция? Взлом квартиры. Адрес…
Голос за дверью рассмеялся — негромко, почти ласково:
— Полиция, Вероника? Серьёзно? Думаешь, это тебя спасёт?
Шаги — прочь от двери. Вниз по лестнице. Тишина.
Антон опустил телефон. Посмотрел на Нику.
Она сидела неподвижно, обхватив себя руками. Дрожала мелко, часто, как в ознобе.
— Он нашёл меня, — прошептала. — Он меня нашёл.
И Антон понял: это только начало.
