Чужое имя на губах 23

Прошла неделя. Жизнь налаживалась — не сразу, по кусочкам, как заплатки на старое одеяло.

Григорий выходил на крыльцо, садился на лавочку, вытягивал левую ногу. Палка рядом, прислонена к перилам. К нему заходили — Михалыч со склада, Семён Карпович, Дарья Степановна. Сидели, курили, говорили негромко. Нина мыла посуду и слушала обрывки — про урожай, про мужиков, которые вернулись, про тех, кто не вернулся.

Клавдия забегала через день. Приносила то молоко, то луковицу, то просто себя — садилась на крыльце рядом с Гришей, щурилась на солнце. Молчала. Ей было хорошо рядом с чужим живым мужиком — просто сидеть и знать, что вот этот дошёл.

В субботу Митя прибежал из школы раньше обычного.

— Мам! Мам, папа лошадку режет!

Нина вышла на крыльцо. Григорий сидел на ступеньках — строгал брусок перочинным ножиком. Стружки падали на доски.

— Ты чего? — спросила Нина.

Григорий поднял голову. Прищурился.

— Обещал же.

Митя подсел рядом, подбирал стружки. Нина смотрела на них — на двоих, рядышком на ступеньках — и вспомнила, как Митя, пятилетний, стоял в дверях с лошадкой в руках и спрашивал: «Пап, а лошадку тебе дать? С собой?» И Гриша ответил: «Нет, сынок. Ты её сбереги. Я вернусь — и ещё одну вырежу. Побольше».

Четыре года. Сберёг. И Гриша — вернулся.

Ножик ходил неровно — руки ослабели, пальцы не те, что раньше. Но он строгал. Упрямо, не торопясь, как делал всё: чинил крыльцо, перебирал крышу, полз по полю с перебитыми ногами.

— Пап, а ей можно гриву?

— Можно. Завтра доделаю.

***

В воскресенье вечером, после ужина, все разошлись. Свекровь — к себе, Митя — спать. Григорий посидел на кухне, покрутил палку, потом встал и ушёл. Скрипнула кровать. Через минуту — ровное дыхание.

Нина убрала посуду. Протёрла стол. Повесила полотенце.

Дом затихал. Часы тикали. За окном — май, тёплый, тёмный. Где-то через два забора лаяла собака — лениво, для порядка.

Нина подошла к комоду.

Выдвинула нижний ящик — тихо, чтобы не скрипнул. Нашла конверт — на ощупь, под квитанциями. Там же, где положила в декабре. Под ним — казённые бумаги: ответы из госпиталей, справки, запросы. Те трогать не стала. Бумаги — просто бумаги. А вот конверт — нет.

Достала. Закрыла ящик.

На кухне зажгла лампу на самое малое. Открыла конверт. Вынула лист — тетрадный, сложенный вчетверо, карандашом. На сгибах потемнел, затёрся. Пять месяцев.

Развернула.

«Алексей». Над ним — зачёркнутое «Лёша». Карандаш потускнел, но буквы видны.

Нина прочитала. Не быстро, не медленно — так, как читают то, что знаешь наизусть, но всё равно читаешь, потому что в последний раз.

Не жалеет. Так надо. Пусть живёт.

Одна строчка задержалась в глазах дольше других: «…ни ту девочку на берегу, которой давно нет».

Девочки нет. Девятнадцатилетней Нинки, которая стояла у воды и смотрела, как камешки прыгают по реке, — нет. Есть женщина с грубыми руками и морщинами у глаз, у которой муж на крыльце строгает лошадку, сын подбирает стружки и свекровь печёт пироги с капустой.

Нина сложила лист. Убрала обратно в конверт.

Подошла к печке. Открыла дверцу.

Угли тлели — после ужина не прогорели до конца. Красноватое, тусклое. Тёплый воздух дохнул в лицо.

Нина подняла конверт.

И замерла. На секунду, не больше. Пальцы сжались — привычно, знакомо. Двенадцать лет она носила в себе это имя, и сейчас оно лежало в руке — последний раз, последний клочок бумаги, последние буквы.

Голос из комнаты — сонный, хриплый:

— Нин… Ты чего не ложишься?

Григорий. Проснулся. Или не спал.

— Ложусь, Гриш. Сейчас.

Тишина. Он не переспросил, не встал. Поверил — и уснул обратно. Как всегда. Как все девять лет.

Пальцы разжались.

Конверт лёг на угли. Занялся с угла — медленно, плотно. Огонь лизнул край, пополз к середине. Буквы проступили на мгновение — «Алексей», карандашом, — почернели и рассыпались.

Нина смотрела, как горит. До конца — пока последний клочок не свернулся и не стал пеплом.

Закрыла дверцу. Задвинула заслонку.

***

Загасила лампу. Села к столу.

В темноте — тиканье часов. За стенкой — сопение Мити. Из комнаты — Гришино похрапывание, ровное, глухое. На полке у двери — старая лошадка, кривоногая, облезлая. Рядом — новая, недоделанная, без гривы, в стружках. Завтра Гриша доделает.

На стене, за иконой, — стопка треугольников, один к одному. «Нинок. Жив. Целую. Гриша». Эти — останутся.

Нина сидела и слушала дом. Дыхание мужа, сопение сына, часы, остывающую печку. Тёплый запах — дерево, пироги, уголь.

Дом. Её дом.

Посидела ещё минуту. Потом встала, поправила занавеску — правая по-прежнему короче левой — и пошла спать.

Конец.

Следите за обновлениями — скоро выйдет новый рассказ!