Девочка в парке

Три недели Настя тянула с ответом, и с каждым днём становилось не проще, а наоборот — гаже и запутаннее, как нитка, которую дёргаешь не за тот конец.

Она сидела на скамейке в парке и сосредоточенно ковыряла палочкой щель между досок. Вика бы сказала — нервничаешь. Вика бы, конечно, была права, но Вике об этом знать необязательно.

Телефон в кармане загудел. Вика. Ну конечно.

— Ну что? — голос подруги звенел от нетерпения. — Ты уже решила?

— Я думаю, — сказала Настя.

— Ты думаешь уже третью неделю. У тебя там мозоль на мозге скоро будет.

— Вик, ну это серьёзно…

— Серьёзно — это когда у тебя мужик нормальный, руки из правильного места, зарабатывает, не пьёт, тебя любит. А ты сидишь и маринуешь ситуацию, потому что у него — о боже! — ребёнок. Живой ребёнок. Семи лет. С косичками. Кошмар какой.

Настя поморщилась. Когда Вика так формулировала, всё и правда звучало глупо. Но Вика не понимала. Вика своих двоих родила, вырастила, к школе подготовила — ей-то легко рассуждать. А Настя в свои двадцать шесть с детьми общалась примерно так же свободно, как с инопланетянами. То есть теоретически допускала их существование, но на практике предпочитала держать дистанцию.

— Я не знаю, как с ней разговаривать, — тихо сказала Настя. — Она меня не примет. Зачем ей чужая тётка?

— Ты не чужая тётка. Ты папина девушка.

— Вот именно. Папина девушка. Которая пришла на место мамы. Дети такое не прощают.

— Настя, ей семь лет, а не сорок два. Она ещё не умеет затаивать обиду на полвека. Это мы, взрослые бабы, умеем, а дети — нет. Дима говорил, она у него рисует всё время, фломастеры с собой таскает. Купи ей набор какой-нибудь хороший, сядьте порисуйте — и через десять минут забудете, что незнакомые.

— Ага. И к фломастерам приложить инструкцию — как подружиться с чужим ребёнком.

— Настя!

— Ладно, ладно… Я не спорю. Я просто… мне нужно ещё подумать.

— Ты сейчас где?

— В парке сижу.

— Вот и сиди. Подыши. И прекрати накручивать. Всё наладится.

Настя убрала телефон и зажмурилась. Наладится. Легко сказать.

***

Крик она услышала не сразу — сначала подумала, что показалось. Потом крик повторился, тонкий, обиженный, на грани рёва. Настя открыла глаза.

На дорожке у детской площадки трое мальчишек — лет по десять-одиннадцать — окружили девочку. Девочка была явно младше, лет семи, в розовой куртке и с маленьким рюкзачком в форме кота. Точнее, рюкзачок уже был не на ней — самый высокий из мальчишек держал его за лямку и поднимал над головой.

— Отдай! — девочка подпрыгивала, пытаясь дотянуться. — Это моё!

— А ты допрыгни, — мальчишка перебросил рюкзачок второму. — Лови!

Второй поймал, хихикнул и перекинул третьему. Классика. Настя знала эту игру — в её детстве тоже так делали, и ощущение беспомощности она помнила до сих пор, до подрагивания в коленках.

Девочка остановилась, сжала кулаки и — Настя аж подалась вперёд — не заплакала. Стояла, набычившись, и смотрела на мальчишек так, будто запоминала каждого.

— Вы вообще-то в курсе, — произнесла девочка звенящим голосом, — что это воровство?

Мальчишки заржали. Главный — тот, что повыше, — помахал рюкзачком:

— Да кому нужен твой рюкзак с котиком? Маленькая что ли?

И тут Настя встала. Не потому что приняла решение, — какое там решение, когда трое здоровых лбов загоняют в угол ребёнка, — просто ноги сами понесли. Она потом уже, задним числом, удивилась, как быстро и ровно дошла.

— Так, — сказала Настя, останавливаясь рядом. — Рюкзак. Сюда. Быстро.

Голос получился неожиданно спокойный. Даже, пожалуй, ледяной — тем особенным тоном, которым разговаривают женщины, когда уже по-настоящему злы. Не кричат — нет. Говорят тихо. И от этого только хуже.

Высокий мальчишка уставился на неё снизу вверх. Секунду помедлил.

— А вы кто вообще?

— Я вообще-то взрослый человек. И я видела, как вы отобрали чужую вещь. Это называется — подсказываю — правильно, именно так, как сказала девочка. И я с удовольствием объясню это вашим родителям. Или, если хотите, участковому.

Слово «участковый» сработало как выключатель. Высокий сунул рюкзачок Насте в руки, буркнул «мы пошутили» и рванул вбок. Двое других — за ним. Через десять секунд дорожка была пуста.

Настя выдохнула. Руки подрагивали — адреналин. Она посмотрела на рюкзачок. Кот на нём был рыжий, с вышитыми усами и хитрой мордой. Хороший рюкзачок, между прочим.

— Держи, — Настя присела и протянула его девочке.

Девочка взяла, прижала к груди — и тут Настя увидела, как у неё дрогнула нижняя губа. Совсем чуть-чуть, на полсекунды. Девочка стиснула зубы, сморгнула и подняла глаза. Тёмные. Блестящие. Злые — не на Настю, а на тех троих, которые уже скрылись за поворотом.

— Спасибо, — сказала она. Помолчала и добавила уже твёрже: — Вы хорошо сказали про участкового. Они прям перетрусили.

Настя фыркнула:

— Ну, это был блеф. Из-за рюкзака участкового никто вызывать не будет.

— А я знаю, — девочка шмыгнула носом и улыбнулась. — Но они-то не знают.

И Настя вдруг рассмеялась — так неожиданно и от души, что сама удивилась. Девочка тоже засмеялась, и на секунду они стояли посреди дорожки, две совершенно незнакомые девчонки — одна большая, одна маленькая — и хохотали непонятно над чем.

***

— Меня Маша зовут, — сообщила девочка, усаживаясь на скамейку рядом с Настей. Устроилась основательно — рюкзачок на коленях, ноги не достают до земли, болтаются. — А тебя?

— Настя. А ты тут одна гуляешь?

— Папа отошёл, — Маша махнула рукой в сторону аллеи. — Ему позвонили по работе. Он сказал — пять минут. Это значит полчаса.

Настя усмехнулась. Знакомо.

— А ты рисовать умеешь? — спросила Маша, расстёгивая рюкзачок.

Настя уставилась на блокнот и пачку фломастеров, которые появились из рюкзака. Фломастеры. Рисует. Таскает с собой. Совпадение мелькнуло и ушло — мало ли какие дети рисуют.

— Ну… кривовато, — сказала Настя.

— Это ничего. Я тоже кривовато. Вот, — Маша сунула ей блокнот. — Давай рисовать. Ты что любишь?

— В смысле — рисовать?

— Нет, в смысле — вообще. Какое животное.

Настя задумалась. Маша ждала терпеливо, болтая ногами.

— Лису, наверное.

— О, лису я умею! — Маша просияла и принялась рисовать. Язык от усердия высунулся набок. — А у меня кот есть. Василий. Он толстый и ленивый. Папа говорит — это не кот, это подушка с ушами.

— Подушка с ушами — это хорошо.

— Ага. Он спит по двадцать часов. Я засекала. Один раз он проспал целый день, и мы думали — может, захворал. А он просто так. Для удовольствия.

Маша рисовала быстро, уверенно, заполняя лист яркими пятнами. Лиса получалась рыжая, большеглазая, с несоразмерно пушистым хвостом. Настя следила за фломастером и поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Без повода.

— На, — Маша протянула ей второй фломастер. — Рисуй кота.

— Какого?

— Моего. Василия. Он серый с белым пузом. И у него одно ухо чуть надорванное — он в детстве с кем-то повздорил.

Настя взяла фломастер и начала рисовать. Кот вышел… ну, скажем, условный. Тело — овал. Голова — круг поменьше. Хвост — загогулина.

Маша заглянула и хмыкнула.

— Похож! — сказала она с такой искренней убеждённостью, что Настя сразу поняла: врёт. Из вежливости.

— Врёшь ведь, — сказала Настя.

— Немножко, — призналась Маша. — Но надорванное ухо ты хорошо сделала.

Ухо получилось случайно — просто фломастер соскользнул. Но Маше об этом знать необязательно.

— Пойдём пирожные есть? — вдруг предложила Маша. — Вон там кафе, видишь? Папа мне деньги оставил.

— А папа не будет ругаться?

Маша посмотрела на неё с выражением, которое обычно бывает у людей втрое старше:

— Папа будет рад, что я не одна.

***

Кафе было маленькое, с жёлтыми стенами и запахом ванили. Маша уверенно подошла к витрине, ткнула пальцем в эклер и повернулась к Насте:

— Тебе какой?

— Мне… наполеон, пожалуйста.

— Два пирожных, — Маша обратилась к девушке за стойкой с такой деловитостью, что та улыбнулась. — Эклер и наполеон. И два какао. Горячих.

Они сели у окна. Маша развернула салфетку, аккуратно положила на колени — жест, явно подсмотренный у кого-то из взрослых, — и откусила эклер. Крем вылез с другой стороны и шлёпнулся на стол. Маша посмотрела на крем с выражением давнего примирения.

— Так всегда, — сказала она.

— Всегда, — подтвердила Настя.

— А ты чья? — спросила Маша между откусываниями.

— В смысле?

— Ну, ты чья-то мама?

Настя покачала головой.

— Нет. Я просто… гуляла. В парке.

— Одна?

— Одна.

Маша помолчала, болтая ногами. Потом перестала болтать и сказала:

— Это грустно. Одной в парке.

— Да нет, нормально, — Настя отхлебнула какао и обожглась. Подула, отхлебнула ещё раз — осторожнее. — Иногда хочется побыть одной. Подумать.

— А мама твоя где? — спросила Настя и тут же пожалела.

Маша перестала жевать. Опустила эклер на салфетку. Ноги под столом замерли.

— Мама далеко, — сказала Маша тихо. — Она с нами не живёт.

Повисла пауза — из тех липких, неловких пауз, когда понимаешь, что сказал лишнее, и не знаешь, как выкрутиться. Настя уже открыла рот извиняться, но Маша вдруг тряхнула головой, подхватила эклер и откусила с удвоенной энергией.

— Зато у меня Василий есть! Он лучше всех. Он мне ночью на подушку ложится и мурчит. Прям в ухо. Как трактор.

И ноги снова заболтались. Но не сразу — через пару секунд.

Настя отвела глаза и сжала чашку обеими руками. Горячий фарфор обжигал ладони, и это было кстати — отвлекало от саднящего чувства, что она влезла куда не надо.

— У тебя есть кто-нибудь? — спросила вдруг Маша, как будто ничего не было. — Ну, муж или… молодой человек?

Настя чуть не подавилась какао. Семь лет — а формулировки как у тётушки на юбилее.

— Есть. Мы встречаемся.

— А почему ты тогда одна гуляешь, а не с ним?

Хороший вопрос, между прочим. Из тех, которые умеют задавать только дети — просто и в лоб, без заходов.

— Потому что мне нужно было подумать.

— О чём?

Настя покрутила чашку на блюдце. За стойкой зашипела кофемашина, кто-то позвякивал ложечкой.

— У него есть дочка, — сказала Настя. — И я переживаю, что не смогу с ней подружиться.

Маша перестала жевать. Смотрела внимательно, склонив голову набок — как воробей, заметивший что-то интересное на асфальте.

— А сколько дочке лет?

— Семь.

— Как мне!

— Как тебе, — кивнула Настя.

— А ты уже пробовала? — спросила Маша.

— Что пробовала?

— Ну, подружиться. С ней.

Настя уставилась в свою чашку. На поверхности какао лопались мелкие пузырьки.

— Нет, — сказала она. — Не пробовала.

— А чего тогда переживаешь? — Маша пожала плечами и мазнула пальцем по тарелке, собирая остатки крема. — Вот ты со мной же подружилась? А мы полчаса назад вообще незнакомые были.

И Настя замерла с чашкой на полдороге ко рту. Потому что это было так просто, так очевидно, так по-детски точно, что возразить было нечего. Три недели она себя накручивала — а ответ уложился в два предложения семилетнего ребёнка.

— Знаешь что, — сказала Настя. — Ты очень умная.

— Знаю, — Маша облизала палец и потянулась за салфеткой. — Папа тоже так говорит. Только он при этом вздыхает. Не знаю, почему.

Настя рассмеялась, и официантка за стойкой покосилась на них с улыбкой.

 

***

 

Они допили какао, дорисовали кота Василия (Настя добавила ему бантик, Маша раскритиковала — «Василий бы такое не надел» — но оставила из уважения к автору), и уже собирались выходить, когда дверь кафе распахнулась.

Мужчина влетел, как будто за ним гнались. Высокий, в расстёгнутой куртке, с таким лицом, какое бывает у людей, которые только что потеряли ребёнка и нашли — вот прямо сейчас.

— Маша! — выдохнул он. — Я тебя по всему парку ищу! Ты зачем ушла с площадки?!

— Папа, тут были мальчишки, и они забрали мой рюкзак, а вот Настя, — Маша ткнула в неё фломастером, — она их прогнала. И мы пошли пить какао. Я за своё заплатила, не волнуйся.

Мужчина перевёл взгляд на Настю. И у Насти ложка выскользнула из пальцев и звякнула о блюдце.

— Дима?..

— Настя?..

Маша посмотрела на одного, потом на другую. Медленно опустила фломастер.

— Подождите. Вы что, знакомы?

Дима опустился на стул напротив. Медленно, как будто ноги перестали слушаться. Посмотрел на Настю, на перемазанную кремом Машу, на раскрытый блокнот с кривобоким котом и рыжей лисой. И Настя видела, как до него доходит — по кусочкам, как пазл, который складывается сам.

— Маш, — сказал он, и голос у него сел на полтона ниже. — Это и есть Настя. Про которую я тебе рассказывал. Моя… — он посмотрел на Настю, — моя девушка.

Маша вытаращилась на Настю. Потом на Диму. Потом снова на Настю. И расплылась в такой улыбке, что у неё аж уши двинулись.

— Это ТА САМАЯ Настя?! Которая к нам придёт?!

— Маша! — Дима покраснел до ушей. — Я так не говорил!

— Говорил, говорил! Ты бабушке по телефону сказал!

Дима закрыл лицо рукой. Настя прикусила губу, но удержаться не смогла — хрюкнула в кулак.

Дима отнял руку от лица и посмотрел на неё — прямо, без улыбки, серьёзно.

— Я ведь тоже переживал, — сказал он тихо. — Что ты не захочешь.

Настя хотела ответить и не смогла — горло перехватило. Вместо ответа она просто кивнула. Дима протянул руку через стол, и Настя вцепилась в его пальцы так, что костяшки побелели.

— Она мне Василия нарисовала, — сообщила Маша, разворачивая блокнот. — Вот, смотри. Похож?

Дима посмотрел на рисунок и рассмеялся — по-настоящему, запрокинув голову.

— Одно лицо.

— Вот! — Маша ткнула в рисунок пальцем. — Я же говорю! Особенно ухо.

Потом она соскочила со стула, подошла к Насте и взяла её за руку. Ладошка была маленькая, тёплая и чуть липкая от эклера.

— Пойдём к нам, — сказала Маша. — Покажу тебе Василия. Он точно красивее, чем на рисунке.

Настя сидела на стуле в маленьком кафе с жёлтыми стенами и держала за одну руку Диму, а за другую — его дочь. И точно знала, что скажет Вике, когда та позвонит вечером.

Попробовала. Получилось.

Настя встала и подхватила Машин рюкзачок с рыжим котом.

— Пойдём, — сказала она. — Показывай.