— Ань, ты куда в такую рань?
Геннадий стоял в дверях кухни. Анна Петровна застегнула сумку — быстро, не глядя на него.
— К Нине. Я же говорила.
— В шесть утра?
— У неё отчёт. Квартальный.
Геннадий прошёл к столу, сел. Потёр лицо ладонями.
— Каждый день этот отчёт.
— Гена, я опаздываю.
— Подожди. — Он посмотрел на сумку. Клетчатая, китайская, набитая туго. — Это что?
— Документы.
— Какие документы? Там же… — Он протянул руку, Анна Петровна отодвинула сумку.
— Папки. Нинины. Она просила занести.
Геннадий смотрел на неё. Она застёгивала куртку, не попадая в пуговицы.
— Ань.
— Что?
— Ты мне скажи нормально. Что происходит?
— Ничего не происходит. Я опаздываю.
Она взяла сумку, пошла в прихожую. Он — за ней.
— Ты каждое утро в шесть встаёшь. Приходишь в девять вечера. Какая бухгалтерия до девяти?
— Гена, пожалуйста.
— Что — пожалуйста?
Анна Петровна остановилась у двери. Рука на ручке.
— Мне надо идти.
— Куда?
Молчание. Она стояла спиной к нему.
— Ань, я же вижу. Ты думаешь, я не вижу?
— Что ты видишь?
— Не знаю. Ты мне скажи.
Она повернулась. Посмотрела на него — на мужа, с которым двадцать четыре года вместе. Он стоял в коридоре, в майке, босиком.
— Гена. Я работаю. Зарабатываю деньги. Это всё, что тебе нужно знать.
— Где?
— Какая разница где?
— Мне есть разница.
— А мне — нет.
Она открыла дверь. Холод из подъезда ударил в лицо.
— Ужин в холодильнике. Катя придёт к пяти, проследи, чтобы поела нормально, а не чипсы.
— Ань…
— Вечером поговорим.
Она вышла.
На улице было темно. Декабрь, до рассвета ещё два часа. Анна Петровна шла к остановке, сумка била по бедру при каждом шаге.
В автобусе было пусто. Она села, поставила сумку на колени. За окном поползли фонари, дома, тёмные витрины.
Рынок начинал работу в семь. Она приедет к половине — как раз успеет разложиться.
Рынок назывался «Центральный», хотя был на окраине. Бывшая автобаза. Бетонный забор, ржавые ворота, ряды деревянных прилавков под навесами.
Её место — в пятом ряду. Справа — Валентина с носками. Слева — Ильгар, молчаливый азербайджанец, торгует ремнями.
Анна Петровна разложила товар. Колготки стопкой, носки рядом, мыло — отдельно, чтоб пахло не так сильно.
Валентина уже была на месте. Грела руки о термос.
— Здорова.
— Привет.
— Мороз обещали.
— Угу.
Валентина отвинтила крышку термоса, налила себе чай.
— Будешь?
— Нет, спасибо.
— Ну смотри.
Замолчали. Первые покупатели появились к восьми. Две женщины прошли мимо, пощупали носки у Валентины, ушли.
— Ходят, — сказала Валентина. — Руками трогают. А покупать — хрен.
Анна Петровна кивнула.
***
К обеду она продала две пары колготок и одно мыло. Негусто, но бывало хуже.
Валентина ушла греться — где-то в конце рядов была палатка, там наливали чай и можно было постоять у обогревателя. Анна Петровна осталась.
Она переминалась с ноги на ногу, пряча руки в карманы. Перчатки были тонкие, не грели совсем.
— Анна? Анна Петровна?
Она обернулась.
Женщина в хорошем пальто. Шарф, сапоги на каблуке. Сумка кожаная, не рыночная.
Светлана. Господи.
— Это ты?
Анна Петровна молчала. Светлана подошла ближе, остановилась у прилавка. Посмотрела на колготки, на носки, на мыло. Потом — на неё.
— Ты тут… работаешь?
— Да.
— Давно?
— Два месяца.
Светлана кивнула. Лицо у неё было странное — не злое, не жалостливое, а какое-то растерянное.
— Слушай, Ань… Я не знала. Про сокращение. Мне Люда сказала только на прошлой неделе.
— Ничего.
— Нет, правда. Я бы позвонила. Я бы…
— Света, всё нормально.
— Да какое нормально? — Светлана понизила голос. — Ты же инженер. Ты же двадцать три года…
— Двадцать три года — и что? — Анна Петровна посмотрела ей в глаза. — Что мне с этим делать? В рамку повесить?
Светлана отступила на шаг.
— Я не это имела в виду.
— А что ты имела в виду?
Снова молчание. Мимо прошла женщина с ребёнком, покосилась на них.
— Ань, — Светлана заговорила тише, — может, тебе помочь? У Сергея брат в фирме работает, они вроде бухгалтера ищут…
— Спасибо. Не надо.
— Почему?
— Потому что не надо.
Светлана смотрела на неё. Анна Петровна смотрела в сторону — на ряды, на людей, куда угодно, только не на бывшую коллегу в хорошем пальто.
— Ладно, — сказала Светлана. — Я пойду. Если что — позвони. То есть… ну, передай через кого-нибудь. Я помогу.
— Угу.
— Пока, Ань.
— Пока.
Светлана ушла. Анна Петровна стояла, смотрела ей вслед. Пальто мелькнуло между рядами и исчезло.
Валентина вернулась через пять минут.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Бледная.
— Замёрзла просто.
— А, ну пойди погрейся. Я послежу.
— Не надо. Спасибо.
До конца дня она не продала ничего.
***
Домой она пришла в восьмом часу. Разулась в прихожей, куртку повесила на крючок. Из кухни пахло жареной картошкой.
Катя сидела за столом, делала уроки. Тетрадь, учебник, ручка. Шестнадцать лет, десятый класс.
— Привет, — сказала Анна Петровна.
— Угу.
— Поела?
— Угу.
— Что — угу? Нормально ответь.
Катя подняла голову.
— Поела. Папа картошку пожарил.
— А где он?
— К Михалычу пошёл. Сказал — к девяти вернётся.
Анна Петровна кивнула. Поставила сумку в угол, села за стол напротив дочери.
— Что проходите?
— Физику.
— Помочь?
— Не надо.
Катя писала что-то в тетради. Анна Петровна смотрела на неё. Волосы в хвост, свитер старый, локти протёрты.
— Мам.
— Что?
Катя отложила ручку. Посмотрела на неё.
— Ты где работаешь?
— У тёти Нины. Я же говорила.
— Мам.
— Что?
— Я видела тётю Нину в субботу. В магазине. Она спросила, как у тебя дела. Сказала — давно не виделись.
Анна Петровна молчала. Катя смотрела на неё — не зло, не обиженно. Просто ждала.
— И что ты ответила?
— Сказала — нормально.
— Правильно.
— Мам, ты на рынке торгуешь, да?
Тишина. Где-то за стеной у соседей работал телевизор.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Я сама догадалась. Сумка эта. И ты… ты пахнешь по-другому, когда приходишь. Как там. Как на рынке.
Анна Петровна сидела, положив руки на стол. Руки красные, обветренные. Она убрала их под стол.
— Да, — сказала она. — На рынке.
Катя кивнула. Взяла ручку, повертела в пальцах.
— И давно?
— Два месяца.
— А почему не сказала?
— Не хотела, чтобы ты…
— Что?
— Не знаю. Стыдилась.
Катя смотрела на неё.
— Чего стыдилась? Что работаешь?
— Что так работаю.
— А как надо?
Анна Петровна не ответила. Катя встала, подошла к плите, налила чай из чайника. Поставила перед матерью.
— Выпей. Ты холодная вся.
Анна Петровна взяла кружку. Обхватила ладонями.
— Кать.
— Что?
— Папе не говори.
Катя вернулась на своё место. Открыла учебник.
— Он и так знает, мам. Просто не говорит.
— Откуда знает?
— Не знаю откуда. Знает и всё.
Они сидели молча. Катя читала учебник, Анна Петровна пила чай.
— Мам.
— Что?
— Ты же инженер была.
— Была.
— А тебе не… — Катя запнулась. — Ну, там. Не обидно?
Анна Петровна поставила кружку.
— Обидно, — сказала она. — Очень. Но это… это пройдёт. Наверное.
Катя смотрела на неё. Потом кивнула и вернулась к урокам.
— Кать.
— М?
— Свитер тебе новый нужен. На той неделе куплю.
— Не надо, мам. Этот нормальный.
— Локти протёрты.
— Я рукава заверну. Не видно будет.
Анна Петровна хотела что-то сказать — и не стала. Встала, убрала кружку в раковину.
— Я спать. Устала.
— Угу.
Она вышла из кухни. Остановилась в коридоре, прижалась спиной к стене.
Постояла так минуту. Потом пошла в спальню.
***
Неделя перед Новым годом выдалась бойкой. Народ покупал — не так чтобы много, но покупал. Колготки брали в подарок, носки — мужьям, мыло — так, до кучи.
Анна Петровна научилась. Не кричать, не зазывать — это не её. Но стоять спокойно, отвечать ровно, не мяться с ценой.
В четверг с утра подошла женщина. Лет шестьдесят, в старом пуховике, платок на голове.
— Колготки почём?
— Пятнадцать тысяч.
— Дорого.
— Это хорошие. Плотные.
Женщина взяла пачку, повертела.
— За десять отдашь?
— Нет.
— За двенадцать?
— Нет. Пятнадцать.
Женщина посмотрела на неё.
— Чего ты такая? Тебе что, деньги не нужны?
— Нужны. Но цена — пятнадцать.
— Ишь ты. — Женщина бросила колготки на прилавок. — Торговать научись сначала.
Ушла.
Валентина хмыкнула.
— Правильно. Нечего прогибаться.
— Она бы не купила всё равно.
— Конечно не купила бы. Такие ходят, щупают, а потом — «дорого». Хоть за копейку отдай — всё равно дорого.
Анна Петровна поправила колготки на прилавке.
— Валь.
— А?
— Ты давно тут?
— Третий год.
— И как?
Валентина пожала плечами.
— Как-как. Живу. Что ещё делать?
— Не думала куда-то… ну, устроиться?
— Куда? — Валентина усмехнулась. — Мне пятьдесят два, образование — техникум, двадцать лет на фабрике. Кому я нужна?
Анна Петровна молчала.
— Ты вот, — продолжила Валентина, — ты инженер. Тебя хоть куда-то возьмут. А я? Мне только сюда.
— Меня никуда не возьмут.
— Почему?
— Потому что таких, как я, — тысячи. А мест — нет.
Валентина посмотрела на неё внимательно.
— Ты ходила куда-то?
— Ходила. В сентябре.
— И?
— И ничего. Везде одно и то же. Мест нет, перезвоним, оставьте резюме. — Анна Петровна помолчала. — Один раз дошла до собеседования. Сидел мальчик, лет двадцать пять. Спрашивал — владею ли компьютером, знаю ли английский. Я говорю — нет. Он говорит — извините, вы нам не подходите.
— Сволочи.
— Почему? Им правда нужен компьютер и английский. А я умею чертить и считать допуски.
— Это тоже нужно.
— Кому?
Валентина не ответила. Мимо прошла пара — мужчина и женщина, оба молодые, в ярких куртках. Смеялись о чём-то.
— Ладно, — сказала Валентина. — Пойду за чаем. Тебе взять?
— Нет, спасибо.
— Ты вечно — нет, спасибо. Хоть раз скажи да.
— Да.
— Что — да?
— Возьми чай.
Валентина улыбнулась.
— Ну вот. Другое дело.
Она ушла. Анна Петровна осталась одна.
***
Вечером позвонил Генка — сын, двадцать два года, жил в Москве. Учился в институте, потом взял академку, работал грузчиком, присылал деньги иногда.
Звонил редко. Межгород дорогой.
— Мам, привет.
— Привет, сынок.
— Как вы там?
— Нормально. Ты как?
— Нормально. Работаю.
— А институт?
— Потом, мам. Сейчас не до института.
Анна Петровна стояла в коридоре, держала трубку. Геннадий сидел в комнате, делал вид, что смотрит телевизор.
— Гена, ты на Новый год приедешь?
— Не знаю, мам. Билеты дорогие.
— Мы вышлем. На билет вышлем.
— Не надо. Вам самим нужно.
— Нам хватает.
— Мам.
Молчание. В трубке шуршало, потрескивало.
— Мам, я знаю, что ты на рынке.
Анна Петровна закрыла глаза.
— Кто сказал?
— Катька написала.
— Когда?
— Неделю назад.
Она молчала. В комнате Геннадий выключил телевизор.
— Мам, ты там?
— Да.
— Я вышлю денег. На следующей неделе.
— Не надо, Гена.
— Надо. Я вышлю.
— Тебе самому…
— Мам, хватит. — Голос у него стал другой, взрослый, чужой. — Ты мне всю жизнь помогала. Теперь я.
Анна Петровна стояла, прижав трубку к уху.
— Гена.
— Что?
— Приезжай. Просто приезжай.
— Постараюсь, мам.
— Мы соскучились.
— Я тоже.
Снова молчание.
— Ладно, — сказал он. — Мне пора. Созвонимся.
— Созвонимся.
— Пока, мам.
— Пока.
Она положила трубку. Постояла, глядя на телефон.
Геннадий вышел из комнаты.
— Генка?
— Да.
— Чего хотел?
— Денег хочет выслать.
Геннадий хмыкнул.
— Откуда у него деньги?
— Работает.
— Грузчиком.
— Да.
Они стояли в коридоре друг напротив друга. Геннадий смотрел на неё — устало, без выражения.
— Ань.
— Что?
— Сколько это будет продолжаться?
— Что — это?
— Вот это всё. Рынок. Враньё. То, что ты в шесть утра уходишь и в девять приходишь.
— Гена, я не вру.
— Ты два месяца врала.
— Я не хотела…
— Чего ты не хотела? — Он повысил голос. — Чтобы я знал? Чтобы я, как дурак, думал — она к Нинке ходит, бухгалтерию делает?
— Гена.
— Что — Гена? Я тебе муж или кто?
Анна Петровна прислонилась к стене.
— Я думала — это временно. Месяц-два, потом найду что-нибудь.
— И как? Нашла?
— Нет.
— Вот именно.
Он прошёл мимо неё на кухню. Загремел чем-то.
Анна Петровна осталась в коридоре. Потом вошла на кухню. Геннадий стоял у окна, спиной к ней.
— Гена.
— Что?
— Я не знала, как сказать.
— А так — тяжело? Просто сказать?
— Тяжело. Да.
Он обернулся.
— Почему?
Она молчала. Он ждал.
— Потому что… — Она запнулась. — Потому что я двадцать три года была инженером. Двадцать три года. А теперь стою на рынке и продаю колготки. И мне… Гена, мне стыдно. Понимаешь? Мне стыдно перед тобой. Перед детьми. Перед всеми.
— Перед кем — перед всеми?
— Не знаю. Перед собой.
Чайник зашумел. Геннадий выключил газ.
— Ань.
— Что?
— Ты дура.
Она посмотрела на него.
— Ты работаешь. Деньги приносишь. Семью кормишь. А стыдишься. Чего? Того, что не сидишь дома и не воешь в потолок, как Валькин муж?
— Это другое.
— Это то же самое. — Он подошёл ближе. — Мне плевать, где ты работаешь. На рынке, в подземном переходе, где угодно. Ты — работаешь. Этого достаточно.
— Гена…
— И хватит врать. Надоело.
Он налил себе чай, сел за стол. Анна Петровна стояла у двери.
— Садись, — сказал он. — Чего стоишь?
Она села напротив.
— Налить тебе?
— Да.
Он налил. Подвинул кружку.
— Завтра суббота. Ты на рынок?
— Да. Суббота — хороший день, берут много.
— Во сколько встаёшь?
— В пять.
— Я встану с тобой. Провожу до остановки.
— Зачем?
— Затем.
Она хотела возразить — и не стала. Взяла кружку, отпила.
За окном было темно. Где-то во дворе кричали дети.
— Гена.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— Не знаю. Просто спасибо.
Он ничего не ответил. Пил чай, смотрел в окно.
Она сидела рядом и молчала.
***
Тридцать первое декабря. Рынок работал до двух.
С утра было много народу — все бегали за последними подарками. Анна Петровна продала почти всё: колготки разобрали, носки тоже, осталось только мыло.
Валентина сияла.
— Ну вот, хоть под Новый год. А то всю неделю — как мёртвые.
— Да, неплохо.
— Неплохо? Хорошо! Домой с деньгами придём, а не с товаром.
Анна Петровна убирала остатки в сумку.
— Эй, Петровна!
Она обернулась. Ильгар стоял у своего прилавка, кивал куда-то в сторону.
— Там тебя спрашивают.
Она посмотрела. В проходе между рядами стоял мужчина. Пальто тёмное, шапка, шарф. Стоял и смотрел на неё.
Виктор Семёнович.
Анна Петровна не двигалась. Он подошёл ближе.
— Здравствуй, Аня.
— Здравствуйте.
Он остановился у прилавка. Посмотрел на мыло, на пустую картонку из-под колготок. Потом — на неё.
— Давно ты тут?
— С октября.
— Понятно.
Виктор Семёнович. Начальник конструкторского бюро. Её начальник — двадцать лет. Он подписывал её чертежи, он выбивал ей премии.
Он же подписал приказ о сокращении.
— Я тебя искал, — сказал он. — Звонил домой, не отвечали.
— Телефон отключили.
— А-а.
Молчание. Мимо прошла женщина с ребёнком, мальчик тянул её за руку к палатке с игрушками.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально.
— Аня.
— Что?
— Я серьёзно спрашиваю.
Она посмотрела на него. Постарел. Мешки под глазами, щёки обвисли. Раньше был подтянутый, энергичный. Сейчас — старик.
— Нормально, — повторила она. — Работаю. Деньги зарабатываю.
— Здесь?
— Да, здесь.
Он кивнул. Потёр переносицу.
— Я думал, ты устроишься куда-то. С твоей квалификацией…
— Виктор Семёнович.
— Что?
— Не надо.
Он замолчал. Она застегнула сумку, повесила на плечо.
— Ты обиделась, — сказал он. — На меня.
— Нет.
— Аня, я видел списки. Там было триста человек. Триста. Я не мог…
— Я знаю.
— Если бы мог — оставил бы тебя. Ты лучший инженер в отделе была.
— Была.
Он смотрел на неё. Она смотрела в сторону — на ряды, на людей, на этот рынок, который стал её работой.
— А вы? — спросила она. — Вы ещё там?
— Ухожу. С января.
— Куда?
— На пенсию. — Он усмехнулся. — Шестьдесят пять. Пора.
— Понятно.
— Завод закрывают, Аня. Совсем. К весне — всё.
Она кивнула. Знала. Слышала от кого-то.
— Так что… — Он развёл руками. — Все там будем. На рынке.
Она посмотрела на него.
— Виктор Семёнович.
— Что?
— Вы зачем пришли?
Он помолчал.
— Хотел увидеть тебя. Сказать… не знаю что. Извиниться, наверное.
— За что?
— За всё.
Она покачала головой.
— Не надо извиняться. Вы не виноваты.
— А кто виноват?
— Никто. Так вышло.
Он стоял перед ней — бывший начальник, бывший начальник бывшего завода. Пальто хорошее, но старое, локти блестят.
— Аня, — сказал он тихо. — Тебе не…
— Что?
— Не стыдно? Вот так?
Она молчала. Думала.
— Было, — сказала она наконец. — Первый месяц — было. Очень.
— А сейчас?
— Сейчас — нет.
— Почему?
Она поправила сумку на плече.
— Потому что стыдно — это когда сидишь и ждёшь. Когда чего-то просишь. Когда жалуешься. А я не жалуюсь. Я работаю.
Он смотрел на неё.
— Ты изменилась, Аня.
— Все изменились.
— Нет. Не все. — Он помолчал. — Ты — сильная. Я всегда это знал.
— Я не сильная. Я просто живу.
Мимо прошёл мужчина с ёлкой на плече. Ветки задели Виктора Семёновича по рукаву, он отступил.
— Ладно, — сказал он. — Пойду. Не буду мешать.
— Вы не мешаете.
— Мешаю. — Он протянул руку. — С Новым годом, Аня.
Она пожала.
— С Новым годом, Виктор Семёнович.
Он кивнул и пошёл к выходу. Пальто мелькнуло между рядами.
Валентина подошла.
— Кто это?
— Начальник бывший.
— С завода?
— Да.
— И чего хотел?
Анна Петровна смотрела вслед. Он уже исчез в толпе.
— Ничего. Попрощаться приходил.
— А-а.
Валентина вернулась к себе. Анна Петровна постояла ещё минуту. Потом взяла сумку и пошла к выходу.
***
Домой она пришла в четвёртом часу. Разулась в прихожей, куртку повесила на крючок. В подъезде пахло мандаринами и чем-то жареным — соседи готовились.
Геннадий открыл дверь раньше, чем она достала ключи.
— С наступающим.
— И тебя.
Сумку поставила у стены — пустую, лёгкую.
— Продала?
— Почти всё.
— Молодец.
На кухне Катя резала салат. Огурцы, колбаса, горошек. Оливье.
— Мам, привет.
— Привет. Помочь?
— Не надо. Сама справлюсь.
Анна Петровна прошла в комнату. На столе — скатерть, белая с вышивкой, которую доставали только на праздники. Тарелки, вилки, три бокала.
— Генка звонил, — сказал Геннадий из-за спины. — Поздравлял.
— Как он?
— Нормально. Сказал — в феврале приедет. На два дня.
— Хорошо.
Она стояла у окна, смотрела во двор. Темнело. В окнах напротив зажигались огни.
Геннадий подошёл, встал рядом.
— Устала?
— Есть немного.
— Ляг, отдохни. До двенадцати ещё далеко.
— Нет. Посижу лучше.
Он кивнул. Постоял ещё секунду, потом ушёл на кухню — помогать Кате.
Анна Петровна достала из кармана деньги. Пересчитала. Неплохо. На январь хватит, если аккуратно.
Она убрала деньги в шкатулку, задвинула в ящик комода.
— Мам! — крикнула Катя из кухни. — Ты оливье будешь?
— Буду.
— Тогда иди, а то папа всё съест.
— Не съем, — донёсся голос Геннадия. — Я культурный.
— Ага, видели мы твою культуру.
Анна Петровна пошла на кухню.
Катя накладывала салат в миску. Геннадий открывал банку с горошком — консервным ножом, который вечно заедал.
— Дай я, — сказала Анна Петровна.
— Сам справлюсь.
— Дай.
Он отдал. Она открыла банку в три движения.
— Вот, — сказала. — Учись.
— Двадцать пять лет учусь. Не помогает.
Катя фыркнула.
— Двадцать четыре, — поправила Анна Петровна.
— Что?
— Двадцать четыре года. Не двадцать пять.
Геннадий посмотрел на неё.
— В мае будет двадцать пять.
— До мая ещё дожить надо.
— Доживём.
Они перешли в комнату. Сели за стол. Геннадий разлил шампанское — дешёвое, «Советское».
— Ну, — сказал он. — За что пьём?
— За Новый год, — сказала Катя.
— Это понятно. А конкретнее?
Молчание. Катя смотрела на мать. Геннадий — тоже.
Анна Петровна подняла бокал.
— За то, чтобы справились.
— С чем?
— Со всем.
Геннадий кивнул.
— Нормально. За это можно.
Они чокнулись. Выпили. Шампанское было кислое, с газом.
— Гадость, — сказала Катя.
— Не нравится — не пей.
— Я же просто говорю.
Анна Петровна поставила бокал. Взяла вилку, потянулась к салату.
Обычный вечер. Обычный праздник. Стол, еда, телевизор в углу — скоро включат, будут ждать курантов.
Завтра — первое января. Выходной. Послезавтра — тоже. А потом — снова рынок. Шесть утра, автобус, прилавок.
Она знала это. Приняла.
— Мам, — сказала Катя.
— Что?
— Ты чего улыбаешься?
Анна Петровна не заметила, что улыбается.
— Не знаю. Просто так.
Катя посмотрела на неё странно. Потом пожала плечами и вернулась к салату.
Геннадий включил телевизор. Голубой огонёк, музыка.
Анна Петровна сидела за столом, ела салат и смотрела на мужа, на дочь, на ёлку в углу — маленькую, искусственную.
Главное — чтобы было кому налить чай. Кому сказать «с добрым утром». Кому открыть банку с горошком.
Остальное — приложится.
— Ань, — сказал Геннадий. — Салат передай.
— Держи.
— Спасибо.
За окном начали стрелять петарды. Рано — до Нового года ещё три часа. Но кто-то уже не мог ждать.
Анна Петровна отпила шампанское. Кислое, с газом.
Но сейчас — нормально. Всё нормально.
