Глава 10. Ночная смена
Клавдия заступила в ночь.
Госпиталь к вечеру затихал — не замолкал, нет, здесь никогда не бывало по-настоящему тихо. Но менялся звук. Днём — голоса, шаги, грохот каталок, крик из операционной. Ночью — стоны, бормотание, скрип коек. И откуда-то сверху — мерный стук, кап, кап, кап — крыша подтекала у лестницы, подставили таз.
Клавдия прошла по коридору, проверила палаты. Первая — тяжёлые: четверо после операций, двое без сознания. Вторая — выздоравливающие, эти спят крепко, один даже храпит. Третья — вновь поступившие: привезли вчера, с последним эшелоном, семь человек, трое — плохие.
В третьей палате у окна лежал Николай. Фамилию Клавдия не запомнила — в документах что-то неразборчивое, чернила расплылись. Лет сорок пять, худой, бледный, борода — клочковатая, не бритая неделю. Осколочное в живот. Оперировали, но… Клавдия видела по лицу хирурга, когда тот выходил: не жилец. Вопрос времени.
Николай не спал. Лежал на спине, глаза открыты, смотрел в потолок. Когда Клавдия подошла, повернул голову.
— Сестра…
— Я здесь. Как вы, Николай?
— Плохо, сестра. Нехорошо. — Голос тихий, слабый, каждое слово — усилие. — Живот горит.
Клавдия проверила повязку — сухая, кровь не проступила. Потрогала лоб — жар. Дала попить, придержала голову.
— Вы поспите. Отдохните.
— Не могу. Больно. И… боюсь. Засну — и не проснусь.
Клавдия села рядом на табурет. Поставила тазик у кровати — на всякий случай. Взяла его за руку. Рука была горячая, сухая, пальцы — тонкие, с желтоватыми ногтями. Рабочие руки. Крестьянские.
— Сестра, вы посидите? Не уходите?
— Не уйду, Николай. Посижу.
Он замолчал. Лежал, дышал — мелко, часто. Потом шевельнул губами:
— У меня мать… в Рязанской области. Деревня Дубровка. Если что — ей напишите. Мария Кузьминична. Она старая, одна… Скажите — не мучился.
— Скажу.
— И… сестра…
Клавдия наклонилась ближе.
— Мамка… помолись за меня… — прошептал он. — Помолись…
Не за победу, не за что-то большое и далёкое. Просто — «помолись». По-деревенски, по-домашнему, как просят самых близких, когда больше просить некого.
Клавдия сжала его руку. Николай смотрел на неё — глаза мутные, уходящие. Он видел не её. Видел кого-то другого — мать, может быть. Или ту, кого любил. Или просто — свет. Что видят люди, когда уходят? Клавдия не знала. За три года в госпитале она так и не узнала.
— Помолись…
Клавдия молчала.
Она не умела молиться. Не знала слов. Те, что мать бормотала перед иконой — «Отче наш», «Богородице Дево» — Клавдия слышала тысячи раз, но никогда не произносила. Они были — из того мира, из маминого. Из мира, который в её детстве заслонил собой всё остальное.
Но Николай просил. Умирающий просил. Просто — «помолись». Как люди просят тысячу лет. На всех войнах, во все времена.
Клавдия сидела и держала его за руку. Николай дышал — всё реже, всё тише. Потом — остановился. Вздохнул. Ещё раз. И затих.
Клавдия посидела. Не отпуская руки. Подождала — минуту, две. Потом осторожно положила его руку поверх одеяла. Закрыла глаза.
И — шевельнула губами.
Беззвучно. Не молитву — она не знала молитв. Что-то другое. Может быть — прощание. «Иди. Не бойся. Ты не один». Или — «Мать тебя ждёт. Там, в Дубровке. Ждёт». Или — ничего. Просто губы шевелились, потому что молчать было невозможно.
Клавдия открыла глаза. Посмотрела на Николая — спокойное лицо, борода, закрытые глаза. Как спит. Только — не дышит.
Она встала. Накрыла его простынёй. Позвала санитара — записать время. Заполнила карту. Цифры, буквы, дата. Фамилия — разобрала наконец: Скворцов. Николай Петрович Скворцов, 1899 года рождения. Рязанская область, деревня Дубровка.
Вышла в коридор. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.
В кармане халата лежало Зоино письмо — то, январское. Потёртое на сгибах, Клавдия перечитывала каждый день. «Мама, я скучаю. Здесь столько раненых. Некоторые кричат по ночам. Я научилась не плакать, но иногда не получается. Мама, когда это кончится?»
Когда это кончится.
Клавдия стояла в пустом коридоре ночного госпиталя, и за дверями — двадцать три раненых, из которых пять не доживут до весны. И Николай Скворцов, который уже не дожил. И Зоя — где-то там, далеко, тоже держит за руки умирающих. В двадцать лет.
И мать, Евдокия, — через три улицы — на коленях перед иконой.
Клавдия подумала: а может, мать — по-своему — делает то же самое. Стоит рядом. Держит за руку. Только — не мою. Держит за руку того, в кого верит. Потому что больше не за что держаться.
Мысль была странная, неудобная. Клавдия её отогнала. Потом пришла снова. И ещё раз.
Она вернулась в палату. Накрыла одеялом раненого, который раскрылся во сне. Проверила повязку у второго. Записала температуру у третьего.
До утра — ещё шесть часов.
Клавдия села за стол дежурного. Достала Зоино письмо. Перечитала. «По маме скучаю». По маме. Не по бабушке. Но Зоя любила и бабушку тоже — Клавдия это знала. Знала и злилась. Потому что бабушка, вместо того чтобы просто любить, — всегда хотела спасти.
Клавдия аккуратно сложила письмо и убрала обратно в карман.
За окном — темнота. Весна приближалась, но по ночам было не отличить — зима ещё или уже нет. Только днём — по капели с крыш, по воробьям, по запаху мокрой земли — можно было понять: скоро.
Но скоро — это ещё не сейчас.
