Глава 2. Старый дом
Ночь не принесла облегчения.
Вера лежала в темноте, глядя в потолок незнакомой комнаты. Где-то за стеной скрипели половицы — Марина, наверное, тоже не спит. Или Даша. Или призраки, которых в таком доме должно быть полно.
Комнату она выбрала на втором этаже, в восточном крыле. Бывший кабинет, судя по пустым книжным полкам и следу от стола на паркете. Нейтральная территория. Не детская, не родительская спальня — ничего такого, что могло бы растревожить память.
Но память не спрашивала разрешения.
Вера повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Пахло лавандой и чем-то затхлым — старыми вещами, закрытыми окнами, временем. За тонкой занавеской светила луна, бросая на стену кривые тени виноградных листьев.
Отец прожил здесь двадцать лет. Каждое утро просыпался в этих стенах, пил кофе на веранде, смотрел на виноградники. Без неё. Без мамы. Без той жизни, которую когда-то обещал.
«Я вернусь, — сказал он тогда, стоя в дверях с чемоданом. — Мне нужно разобраться. Полгода, максимум год. А потом…»
Потом не наступило.
Вера зажмурилась. Хватит. Она приехала не за этим. Год — и всё закончится. Год — и можно забыть этот дом, этих сестёр, этого мёртвого отца. Навсегда.
Если получится.
***
Утро началось с грохота.
Вера подскочила, не сразу сообразив, где находится. Сердце колотилось, в голове туман после трёх часов рваного сна. Грохот повторился — снизу, с кухни.
Она накинула халат и спустилась по скрипучей лестнице.
На кухне творился хаос. Марина стояла посреди комнаты, прижимая к груди кофейник. Под ногами — осколки чего-то белого. Фарфор? Тарелка?
— Прости, — выдохнула Марина. — Я не хотела… Полка просто… Сама…
Вера проследила взглядом. Старый буфет, дверца болтается на одной петле. Видимо, открыла — и всё посыпалось.
— Ты цела?
— Да. Да, конечно. Просто напугалась.
Вера взяла веник из угла. Начала сметать осколки. Марина смотрела растерянно, всё ещё прижимая кофейник — как ребёнок плюшевую игрушку.
— Поставь уже, — сказала Вера. — Руки трясутся, уронишь.
— Я хотела сварить кофе. Думала, как раньше… — Марина запнулась. — Мы же варили здесь кофе, помнишь? В то лето, когда приезжали к папе. Тебе было… сколько? Тридцать?
— Двадцать девять. — Вера выпрямилась, опёрлась на веник. — Это был последний раз.
— Последний?
— Когда я его видела живым.
Марина опустила кофейник на стол. Присела на табурет, обхватила себя руками.
— А я приезжала. Несколько раз. Он… Он был здесь другой, Вера. Не такой, как с нами в Москве. Спокойный. Счастливый даже.
— Рада за него.
— Ты злишься.
— Я не злюсь. — Вера вернулась к осколкам. Белый фарфор с синими цветочками — гжель, старая, ещё советская. Наверняка привёз из Москвы. На память. — Мне всё равно.
— Неправда.
Вера подняла голову. Марина смотрела на неё — впервые за эти дни — прямо, не отводя глаз.
— Неправда, — повторила она тихо. — Тебе не всё равно. Иначе бы не приехала.
Вера открыла рот — и осеклась. В дверях стояла Даша.
— Трогательно. — Младшая сестра прислонилась к косяку, скрестив руки. — Семейное воссоединение на фоне битой посуды. Папе бы понравилось.
На ней были те же джинсы, что вчера, и мужская клетчатая рубашка — слишком большая, с закатанными рукавами. Отцовская, поняла Вера. Даша носила его вещи.
— Доброе утро, — сказала Марина примирительно.
— Утро. — Даша прошла к плите, не глядя на них. Достала турку, зажгла газ. Движения точные, привычные — она делала это тысячу раз. — Кофе через пять минут. Жрать хотите — холодильник пустой. Магазин в посёлке, три километра. Машина в гараже.
— Может, вместе съездим? — предложила Марина. — Закупим продуктов на неделю, заодно…
— Нет.
Одно слово. Как дверь перед носом.
Марина сникла. Вера выбросила осколки в ведро под раковиной. Тишина давила.
— Нам надо поговорить, — сказала Вера наконец. — О практических вещах. Условия завещания, распределение обязанностей, правила…
— Правила? — Даша фыркнула, не оборачиваясь. — Ты здесь пять минут — и уже правила?
— Год. Нам тут год. Либо мы договоримся, либо перегрызём друг другу глотки к Новому году.
— Может, это папа и задумал.
— Даша…
— Что? — Она наконец повернулась. Глаза красные, под ними — тени, которых не было вчера. Тоже не спала. — Что ты хочешь услышать, Вера? Что буду паинькой? Что прощу тебе пятнадцать лет молчания? Что мы станем одной счастливой семьёй?
— Я хочу пережить этот год, — ответила Вера ровно. — Получить свою долю. Уехать. Всё.
— Хоть честно.
— Я всегда честна.
— Нет. — Даша шагнула ближе. — Ты никогда не была честна. Ни с нами, ни с собой. Ты сбежала — как он. Только он хотя бы признал, что любит эту землю больше, чем нас. А ты… Ты прикидываешься, что тебе плевать.
Кофе в турке начал подниматься. Марина метнулась к плите, сняла с огня. Руки дрожали — коричневые капли плеснули на белую эмаль.
— Хватит, — попросила она. — Пожалуйста. Мы все вымотались. Все… Все раненые. Давайте хотя бы кофе выпьем. По-человечески.
Даша смотрела на Веру. Вера — на Дашу. Между ними двадцать лет, океан обид и ни единого моста.
— Ладно, — сказала Даша наконец. — Кофе.
Она достала три чашки — разные, непарные. Разлила кофе. Чёрный, крепкий, без сахара. Запах заполнил кухню, и на секунду Вере показалось — ей снова двадцать девять, и отец сейчас войдёт с веранды, и скажет: «Ну что, девочки, завтракаем?»
Но отец не войдёт. Никогда.
Она взяла чашку. Горячая. Обожгла пальцы, но Вера не выпустила.
***
После кофе Марина ушла «подышать». На самом деле — звонить мужу, решила Вера. Или плакать в одиночестве. Или и то, и другое.
Даша исчезла куда-то в сторону виноградников. К Степану, наверное. К кому-то, кто понимает её лучше родных сестёр.
Вера осталась в доме одна.
Она бродила по комнатам, как археолог по чужим раскопкам. Гостиная с камином и старым роялем — отец не играл, значит, для красоты. Столовая с длинным столом на двенадцать персон — для кого? Библиотека с книгами по виноделию, истории края и, почему-то, стопкой детективов Марининой в мягких обложках.
И фотографии. Повсюду — фотографии.
Вера остановилась перед каминной полкой. Три рамки, три лица. Она — в выпускном платье, восемнадцать лет, дурацкая чёлка и самоуверенный взгляд. Марина — на фоне Эрмитажа, лет двадцать пять, улыбается неуверенно. Даша — совсем маленькая, лет десять, на руках у отца, оба смеются.
Он хранил их фотографии. Смотрел каждый день. И всё равно — не вернулся.
— Нашли что-нибудь интересное?
Вера обернулась. Степан стоял в дверях — в тех же рабочих штанах, что вчера, только рубашка другая. Синяя, выгоревшая на плечах.
— Я не искала, — сказала она. — Просто смотрела.
— Он много о вас рассказывал. — Степан вошёл, остановился у окна. В солнечном свете его лицо казалось вырезанным из дерева — жёсткие черты, глубокие складки у рта. — О вас — чаще всего.
— Обо мне?
— Говорил, вы похожи. Оба упрямые. Оба не умеете прощать.
Вера отвернулась. Что-то кольнуло в груди — не поймёшь, злость или что-то другое.
— Вы за чем-то конкретным пришли?
— Хотел показать виноградники. — Степан не обиделся на резкость. Или не подал виду. — Вы теперь хозяйка. Одна из. Надо знать, чем владеете.
— Я ничего не понимаю в винограде.
— Научитесь. Год — срок большой.
Вера посмотрела на него. Прямой взгляд, никакой угодливости. Он не заискивал перед новой хозяйкой. Просто предлагал.
— Хорошо, — сказала она. — Показывайте.
***
Виноградники начинались сразу за домом — и тянулись до горизонта.
Ряды лоз шли по склону холма, ровные, как строчки в тетради. Листья ещё зелёные, но кое-где уже тронутые желтизной. Гроздья — тяжёлые, налитые — висели низко, почти касаясь земли.
— Тридцать гектаров, — сказал Степан, шагая между рядами. Вера едва поспевала на своих каблуках. — Двенадцать — красные сорта. Каберне, мерло, саперави. Остальное — белые. Шардоне, рислинг, ркацители.
— Я не запомню.
— Запомните. — Он остановился, сорвал ягоду, протянул ей. — Попробуйте.
Вера взяла. Кожица тёплая от солнца, внутри — густой сладкий сок. Вкус ударил в нёбо — неожиданно яркий, оглушающий почти.
— Это… вкусно.
— Саперави. — В голосе Степана мелькнуло что-то похожее на гордость. — Геннадий Палыч привёз лозу из Грузии. Десять лет назад. Все твердили — не приживётся. Прижилась.
Вера смотрела на ряды — бесконечные, уходящие вдаль. Сколько труда. Сколько лет. Отец строил это — пока она делала карьеру в Москве, злилась, притворялась, что его не существует.
— Сбор урожая через пять-шесть недель, — продолжал Степан. — Нужны люди, техника, логистика. Есть контракты с ресторанами — надо выполнять. Есть долги — надо платить.
— Долги?
— Небольшие. Кредит на новое оборудование. Геннадий Палыч собирался расширяться. — Степан помолчал. — Не успел.
Вера смотрела на виноградники. Солнце пекло макушку, пот стекал по спине под блузкой. Где-то резко, пронзительно пели птицы. Пахло землёй, зеленью и чем-то сладким — соком лопнувших ягод, наверное.
— Я не смогу этим управлять, — сказала она честно. — Я финансист. Цифры, отчёты, сделки. А это… — Она обвела рукой. — Это живое.
— Даша знает землю, — сказал Степан. — Работала с отцом. Вы займётесь бизнесом. А средняя…
— Марина?
— Она художница? — Он чуть улыбнулся — первый раз за всё время. — Этикетки у нас так себе. Может, нарисует получше.
Вера невольно усмехнулась. Этикетки. Надо же.
Обратно шли молча. Но молчание было другое — не давящее, как с сёстрами. Рабочее. Понятное.
У крыльца Степан остановился.
— Вечером дегустация, — сказал он. — В погребе. Приходите втроём. Покажу, что умеет «Три лозы».
— Три лозы?
— Название винодельни. — Он кивнул на дом. — Три лозы. Три дочери. Геннадий Палыч говорил — это для вас. Всё здесь — для вас.
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Вера смотрела вслед — широкая спина, уверенная походка — и чувствовала, как что-то сдвигается внутри.
Три лозы.
Для них.
***
Марина вернулась к обеду — с красными глазами и натянутой улыбкой.
— Серёжа звонил, — сказала, не глядя на Веру. — Спрашивал, когда вернусь.
— И что ты?
— Что не знаю. — Марина села на ступеньку крыльца, подтянула колени к груди. — Он не понял. Говорит — брось всё, возвращайся. Продайте эту дыру и забудьте.
— Может, он прав.
— Может. — Марина смотрела на виноградники. — Но я не хочу возвращаться, Вера. Понимаешь? Впервые за десять лет — не хочу домой.
Вера села рядом. Деревянная ступенька нагрелась на солнце, тепло проникало сквозь ткань брюк.
— Что у вас с Серёжей?
— Ничего. — Марина пожала плечами. — В том и дело. Ничего. Пустота. Он хороший, надёжный, правильный. А я рядом с ним задыхаюсь.
— Сколько вы женаты?
— Одиннадцать лет. — Марина криво усмехнулась. — Девять из них притворяюсь.
Вера не знала, что сказать. Она и сама притворялась — в своём браке, на работе, везде. Притворялась, что всё нормально. Что не одинока. Что не просыпается среди ночи с криком в горле.
— У меня сын, — сказала она вдруг. — Мишка. Шестнадцать лет. Живёт с отцом.
Марина повернулась:
— Почему?
— Потому что я никудышная мать. — Слова выходили легко, слишком легко. — Работа, командировки, бесконечные дедлайны. Я пропустила его первые шаги. Первое слово. Первый класс. А когда спохватилась — он уже был чужой.
— Вера…
— Не надо. — Вера встала, отряхнула брюки. — Я не за жалостью. Просто… Мы тут все поломанные. Все. И может, отец это знал. Может, хотел… — Она не договорила.
Может, хотел, чтобы починили друг друга.
Или сломались окончательно.
С крыльца донёсся голос Даши:
— Эй. Степан зовёт в погреб. Дегустация какая-то.
Она стояла в дверях — всё ещё хмурая, но уже не такая колючая. Усталость сгладила углы.
— Идём? — спросила Марина.
Вера кивнула.
Три сестры. Три лозы. Три сломанные ветки.
Может, ещё не поздно срастись.
***
Погреб располагался в подвале — старинный, сводчатый, с кирпичными стенами и земляным полом. Прохлада накрыла сразу, как только спустились по крутой лестнице. После сентябрьского пекла — почти блаженство.
Степан ждал у длинного дубового стола. На столе — пять бутылок, бокалы, свечи. Огоньки плясали на тёмном стекле, бросая рыжие блики.
— Садитесь, — сказал он просто.
Сёстры расселись — Вера напротив Даши, Марина сбоку. Степан открыл первую бутылку. Булькнуло, потянуло чем-то терпким и глубоким.
— Каберне, — пояснил он, разливая. — Урожай двадцать первого года. Лучший за последнюю пятилетку.
Вера взяла бокал. Вино тёмное, почти чёрное, с красным ободком. Поднесла к носу — ягоды, дуб, что-то ещё, неуловимое.
— Пейте, — сказал Степан. — Не торопитесь.
Она сделала глоток. Вкус раскрылся на языке — сначала вишня, потом что-то пряное, в конце — лёгкая горчинка. Послевкусие долгое, бархатное.
— Это… — слов не нашлось.
— Это папа, — тихо сказала Даша. — Его руки. Его решения. Он сам выбирал — когда собирать, сколько выдерживать. Каждая бутылка — это он.
Марина подняла бокал, поднесла к свече — свет прошёл сквозь рубиновую жидкость.
— Красиво, — прошептала она. — Как витраж.
Степан открывал бутылку за бутылкой. Каждое вино — история: год, погода, сложности сезона, победы. Рассказывал скупо, но точно. Вера слушала, и что-то менялось в её понимании.
Это не просто бизнес. Это жизнь. Годы жизни, разлитые по бутылкам.
— Последняя, — сказал Степан, доставая пятую. На этикетке — от руки, выцветшими чернилами: «Три лозы. Особое».
— Что это? — спросила Даша.
— Сам не знаю. — Он покачал головой. — Нашёл после похорон. Геннадий Палыч держал в личном шкафу. Никому не показывал.
Открыл. Разлил.
Вера пригубила — и замерла. Это было другое. Совсем другое. Глубже, сложнее, нежнее. Как голос, который узнаёшь сквозь годы разлуки.
— Он делал его для нас, — сказала Марина вдруг. — Чувствую.
— Ерунда, — отозвалась Даша. Но бокал держала обеими руками — как святыню.
— Не ерунда. — Марина подняла голову. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась. — Три сорта. Три вкуса. Он смешал нас троих — понимаете? В одном вине.
Вера смотрела на бокал. Потом — на сестёр. Даша хмурилась, но в глазах тот же блеск. Марина плакала и смеялась одновременно.
Три лозы.
Три дочери.
Одно вино.
— За папу, — сказала Вера. Сама не поняла, как вырвалось.
— За папу, — эхом откликнулась Марина.
Даша молчала. Потом подняла бокал:
— За старого дурака. Который всё-таки нас любил.
Бокалы соприкоснулись — тихий звон разнёсся под сводами погреба.
И Вера вдруг поняла: это только начало.
