Глава 7. Чужой
Серёжа приехал раньше, чем обещал.
Вера увидела его машину из окна кабинета — серый «вольво», такой же аккуратный, как сам Серёжа. Вышел, огляделся, поправил очки. Высокий, худощавый, бежевый джемпер, отглаженные брюки. Даже здесь, среди пыли и виноградников, он выглядел так, будто только что покинул офис.
Марина побледнела.
— Он же сказал — через неделю, — прошептала она. — Почему…
— Наверное, соскучился. — Вера старалась говорить ровно. — Иди. Встреть его.
Марина не сдвинулась с места. Стояла у окна, сжимая занавеску так, что побелели костяшки.
— Не могу.
— Можешь. — Вера взяла её за плечи, развернула к себе. — Послушай. Ты ничего не сделала. Один поцелуй — не конец света. Возьми себя в руки и выйди к мужу.
— А если он узнает?
— Как? Ты расскажешь?
— Нет, но…
— Тогда иди.
Марина сглотнула. Кивнула. Вышла.
Вера смотрела из окна, как она спускается по ступенькам. Как Серёжа идёт навстречу. Объятия — короткие, сухие. Поцелуй в щёку. Они говорят — слов не слышно, но язык тела виден: напряжение, дистанция, фальшь.
Одиннадцать лет брака. И вот к чему всё пришло.
***
Обед был ужасен.
Серёжа сидел во главе стола — как хозяин, хотя хозяином не был. Говорил много и уверенно. О Петербурге, о работе, о планах. Расспрашивал о винодельне — с вежливым интересом человека, которому на самом деле всё равно.
— Значит, вы должны прожить здесь год? — уточнил он, намазывая хлеб маслом. — Все трое?
— Да, — ответила Вера. — Условие завещания.
— Странное условие. — Серёжа покачал головой. — Впрочем, ваш отец всегда был… своеобразным.
Даша напряглась:
— Вы его знали?
— Встречались однажды. На нашей свадьбе. — Серёжа улыбнулся Марине. — Помнишь, дорогая? Он тогда сказал, что я тебя недостоин.
Марина опустила глаза:
— Он пошутил.
— Разумеется. — Улыбка стала жёстче. — Он много шутил. Особенно когда бросил семью ради виноградников.
Тишина. Даша открыла рот огрызнуться, но Вера опередила:
— Это семейное дело. Давайте не будем.
— Конечно, конечно. — Серёжа поднял руки. — Простите. Не хотел задеть.
В дверях появился Антон. Вернулся с виноградников — руки грязные, футболка мокрая от пота. Увидел Серёжу, остановился.
— О, — сказал Серёжа, приподнимая бровь. — А это кто?
— Антон, — представился тот, не входя. — Работаю здесь.
— Работник? — Серёжа оглядел его с ног до головы. — Марина, ты не говорила, что у вас есть… персонал.
Вера заметила, как Антон сжал челюсть. Как в глазах мелькнуло что-то тёмное. Он понял, что Серёжа не знает. Марина не рассказала мужу о брате.
— Антон помогает с виноградниками, — быстро ответила Вера. — Временно. Пока сезон.
— Понятно. — Серёжа потерял интерес, вернулся к еде. — Кстати, Марина, я забронировал нам столик на вечер. Говорят, в городе есть приличное место. Хочу поговорить — наедине.
Марина подняла голову:
— Поговорить о чём?
— О нас. О будущем. — Серёжа накрыл её руку своей. — Я скучал, дорогая. Очень.
Марина не ответила. Смотрела на его руку — как на что-то чужое, непонятное.
Антон развернулся и ушёл.
***
После обеда Вера нашла его у сарая — чинил сломанную грозой опору.
— Почему не сказал? — спросила без предисловий.
— Что именно?
— Кто ты. Ему.
Антон не поднял головы. Продолжал работать — методично, точно.
— Зачем? Марина не хочет, чтобы он знал. Её право.
— Ты злишься.
— Нет. — Забил последний гвоздь, выпрямился. — Понимаю. Она стыдится. Того, что отец изменял. Того, что я существую. Это… нормально.
— Это ненормально.
— Для вашей семьи — нормально. — Посмотрел на неё. — Вы все прячете. Правду, чувства, себя. Я за три дня понял больше, чем вы за тридцать лет.
Вера хотела возразить — и не смогла. Он был прав.
— Её муж, — сказала она вместо этого. — Серёжа. Что думаешь?
— Что он мудак. — Антон пожал плечами. — Но не моё дело.
— Почему мудак?
— Потому что смотрит на неё как на вещь. «Дорогая, я забронировал столик». Не спросил, хочет ли она. Не заметил, как напряглась. — Сплюнул в сторону. — Такие не любят. Владеют.
Вера молчала. Видела то же самое. И не знала, что делать.
— Тот, второй, — продолжал Антон. — Кирилл. Не лучше. Но честнее хотя бы.
— Честнее?
— Он хочет её — и не скрывает. А этот… — кивнул на дом. — Хочет всё контролировать. Что хуже — не знаю.
— Ты за три дня стал экспертом по нашей семье?
— За тридцать лет стал экспертом по одиночеству. — Взял инструменты, пошёл к следующей опоре. — А это одно и то же.
***
Вечером Серёжа увёз Марину в город.
Вера сидела на веранде, смотрела, как машина скрывается за поворотом. На душе тяжело. Предчувствие чего-то плохого.
— Не нравится мне это, — сказала Даша, выходя с чашкой чая. — Он приехал не просто так.
— Думаешь?
— Уверена. — Даша села рядом. — Видела таких мужиков. Они не отпускают. Если чувствуют, что теряют — начинают давить.
— Марина взрослая.
— Марина — тряпка. — Даша поморщилась. — Извини. Люблю её, но это правда. Она всю жизнь делала то, что от неё хотели. Мать, отец, муж. Никогда — своё.
— А здесь начала.
— Вот именно. И это его пугает.
Сидели в тишине. Солнце садилось, красило виноградники в золото и багрянец. Красиво. Больно красиво.
— Даша, — тихо сказала Вера. — Ты его простила?
— Кого?
— Отца.
Пауза. Даша смотрела на закат, лицо непроницаемое.
— Не знаю, — ответила она наконец. — Иногда думаю — да. Потом вспоминаю что-нибудь — и снова ненавижу. — Отпила чаю. — А ты?
— Тоже не знаю. — Вера покачала головой. — Раньше было проще. Ненавидеть — проще. А теперь столько всего всплыло. Письма, Антон, записка на полях. И я уже не понимаю — кем он был. Злодеем? Жертвой? Просто слабым человеком?
— Может, всем сразу.
— Может.
Шаги. Вера обернулась.
Степан поднимался по ступеням. В руках — бутылка вина и три бокала.
— Подумал — не помешает, — сказал он просто. — Вечер хороший. Вино тоже.
Сел на ступеньку ниже, открыл бутылку, разлил.
— За что пьём? — спросила Даша.
— За урожай. Две недели — и начинаем сбор. Если погода не подведёт.
— А если подведёт?
— Тогда пьём за то, чтобы не подвела.
Даша фыркнула. Но бокал подняла.
Вера сделала глоток. Вино хорошее — глубокое, бархатное. Отцовское.
— Степан, — сказала она. — Вы давно здесь. Двадцать лет. Вы… любили его?
— Геннадия Палыча? — Степан помолчал. — Любил. Как брата. Иногда — как отца. Он научил меня всему, что знаю.
— А его… другую семью? Знали?
— Догадывался. Он иногда звонил — ночью, когда думал, что я сплю. Говорил с кем-то. Голос другой. Мягкий. Виноватый. Я не спрашивал. Не моё дело.
— Но сейчас — ваше?
— Теперь это ваше дело. — Он повернулся к ним. — Но если хотите знать моё мнение… Антон — хороший парень. Сломанный, злой, но хороший. Работает честно. Не жалуется. Не требует. Дадите ему шанс — не пожалеете.
— Ты его защищаешь? — удивилась Даша.
— Понимаю. — Степан пожал плечами. — Сам рос без отца. Знаю, каково это.
Тишина. Цикады пели вечернюю песню. Вино согревало, сглаживало острые углы.
— Он останется, — вдруг сказала Вера.
Даша повернулась:
— Что?
— Антон. Останется. На время сбора. Нам нужны руки. А потом — посмотрим.
Даша открыла рот возразить. Закрыла. Посмотрела на Степана.
— Ты это подстроил?
— Я? — Степан улыбнулся — редко, почти незаметно. — Я просто принёс вино.
***
Марина вернулась поздно.
Вера не спала — ждала, прислушивалась. Хлопнула дверца машины. Серёжа что-то говорит — резко, зло. Марина отвечает — тихо, неразборчиво.
Потом — шаги по лестнице. Скрип двери. Тишина.
Вера вышла в коридор.
Марина сидела на полу у своей двери. Лицо мокрое от слёз, тушь размазана. Платье помято — будто мяли и тянули.
— Марина? — Вера опустилась рядом. — Что случилось?
— Он знает. — Голос хриплый, сдавленный. — Про Кирилла. Кто-то рассказал.
— Кто?
— Не знаю. Может, Толик. Или кто-то в городе видел. — Марина всхлипнула. — Он устроил сцену. В ресторане. Кричал, что я шлюха. Что я его опозорила. Что он для меня всё делал, а я…
Не договорила. Расплакалась.
Вера обняла её. Держала, гладила по волосам, шептала какую-то бессмыслицу — как в детстве, когда Марина разбивала коленки и прибегала к старшей сестре.
— Где он сейчас?
— Уехал. — Марина вытерла глаза. — Сказал, что завтра вернётся. Что мы поедем домой. Что он меня прощает, но… — Задохнулась. — Он меня прощает, Вера. Как будто я преступница. Как будто он святой.
— А ты?
— А я… — Марина подняла голову. В глазах что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Злость. — Не хочу его прощения. Не хочу домой. Не хочу его.
— Уверена?
— Впервые в жизни — да.
Вера помогла ей встать. Отвела в комнату. Уложила, как ребёнка.
— Спи. Завтра разберёмся.
— А если он вернётся?
— Вернётся — поговорим.
— Он не будет разговаривать. Он будет требовать.
— Тогда и мы будем требовать. — Вера укрыла её одеялом. — Ты не одна, Марина. Больше не одна.
Вышла, закрыла дверь.
В коридоре темнота и тишина. И где-то внизу — шаги. Кто-то ходил по первому этажу.
Вера спустилась.
Кирилл стоял у окна, смотрел в ночь. Обернулся, услышав её.
— Видел, как он уехал, — тихо сказал. — Как она плакала на крыльце. Хотел выйти, но…
— Но что?
— Понял, что сделаю только хуже. — Провёл рукой по лицу. — Это моя вина.
— Да, — холодно сказала Вера. — Твоя.
— Я не хотел…
— Чего ты не хотел? — Она подошла ближе. — Ты целовал замужнюю женщину. Знал, что она уязвима. И воспользовался.
— Это не так.
— А как?
Кирилл молчал. Посмотрел на неё — и впервые его лицо не было маской.
— Я влюбился, — сказал он. — Знаю, как это звучит. Знаю, что ты не веришь. Но это правда. Приехал сюда по делам. А нашёл… — Не договорил.
— Что нашёл?
— Её. Вас. Это место. — Отвернулся к окну. — Я всю жизнь искал что-то настоящее. Думал, это деньги, успех, контракты. А настоящее — вот оно. Виноградники, старый дом, три сестры, которые ненавидят друг друга, но держатся вместе.
Вера не знала, что ответить. Хотела верить — и не могла. Слишком много лжи. Слишком много масок.
— Завтра приедет Серёжа, — сказала она. — Заберёт Марину. Или попытается.
— И что вы будете делать?
— Не дадим.
Кирилл повернулся:
— Могу помочь.
— Как?
— Пока не знаю. Но буду рядом. Если понадобится.
Вера смотрела на него. На лицо в лунном свете. На глаза — тёмные, непроницаемые.
— Зачем тебе это?
— Потому что она того стоит, — ответил он. — Вы все того стоите.
Ушёл к себе — в гостевой домик. Вера осталась одна.
За окном — ночь, виноградники, звёзды. И где-то вдалеке — огни уезжающей машины.
Серёжа вернётся. Это точно. И тогда всё решится.
Так или иначе.
