Глава 3. Тридцать секунд
В поликлинику приехали к девяти — за час до назначенного времени. Зоя Михайловна сказала: «Лучше раньше, а то мало ли». Оксана не спорила. Спорить сил не было.
Мать всю дорогу молчала. Сидела в инвалидной коляске — взяли напрокат в собесе, скрипучая, с облезлой краской — и смотрела в окно маршрутки. Губы поджаты, лицо каменное. Оксана знала этот взгляд. Стыд. Мать стыдилась коляски, своей беспомощности, того, что люди смотрят. Валентина Ивановна всю жизнь была гордая. «Я ни у кого ничего не просила». А теперь вот — просит. Каждый день. Каждый час.
— Приехали, — сказала Зоя Михайловна. — Давай, Оксаночка, я сзади подержу, а ты спускай.
Спустили коляску по ступенькам — пандуса, конечно, не было. Мать вцепилась в подлокотники, костяшки побелели. Ни слова. Только желваки на скулах.
Поликлиника — старое здание, ещё советское. Длинные коридоры, линолеум в трещинах, запах хлорки и чего-то ещё, больничного. Народу — как в метро в час пик. Бабушки, дедушки, мамы с детьми, мужики с перевязанными руками. Очередь в регистратуру — человек двадцать.
— Я займу, — сказала Зоя Михайловна. — А вы пока посидите вон там, у окна.
Оксана покатила мать к окну. Нашла место, где коляска никому не мешала. Села рядом на жёсткий стул.
— Народу-то сколько, — буркнула мать. — До вечера просидим.
— У нас талон, мам. На десять.
— Талон… Видела я эти талоны. Всё равно всех без очереди пропускают.
Оксана не ответила. Достала телефон, открыла новости. Буквы прыгали перед глазами — не выспалась, голова тяжёлая.
— Убери телефон, — сказала мать. — Что люди подумают? Мать больная, а она в телефоне сидит.
Убрала.
Время тянулось. Девять двадцать. Девять тридцать. Зоя Михайловна всё ещё стояла в очереди — продвинулась человека на три. Мать ёрзала в коляске, охала, просила воды. Оксана сходила к автомату, принесла стаканчик. Вода тёплая, с привкусом пластика.
— Гадость какая, — сказала мать, но выпила.
Без пятнадцати десять. Зоя Михайловна помахала рукой — получила талончик.
— Всё, девочки, — сказала, подходя. — Кабинет двенадцать, второй этаж. Лифт вон там.
— Спасибо, Зоя Михайловна. Правда.
— Да брось ты. Я тут посижу, подожду вас.
Лифт — маленький, грузовой. Еле влезли с коляской. Внутри пахло железом и чем-то медицинским. Мать закрыла глаза.
— Ты как, мам?
— Нормально. Поехали уже.
***
Второй этаж. Коридор уже, народу меньше, но всё равно — очередь у каждого кабинета. Двенадцатый — в конце, у окна.
— Гусева? — спросила медсестра, выглянув из двери. — На десять?
— Да.
— Подождите, ещё одна пациентка впереди.
Подождали. Оксана стояла у стены, мать сидела в коляске. Молчали. Разговаривать не хотелось — да и о чём?
Из кабинета педиатрии напротив вышла женщина с девочкой лет восьми. Девочка хныкала, держалась за ухо. За ними — мужчина. Высокий, широкоплечий, коротко стриженный. Что-то знакомое в развороте плеч, в походке…
Он обернулся.
Оксана перестала дышать.
Лёшка.
Лёшка Тарасов. Тот самый. Третья парта, средний ряд. Улыбка через плечо. Выпускной, где он так и не пригласил её на танец.
Только теперь ему не восемнадцать. Ему тридцать шесть. На висках — седина. Морщины у глаз. Лицо усталое, взрослое. Но глаза — те же самые. Серые, внимательные. И улыбка — та же. Мальчишеская.
Он смотрел на неё. Узнал? Не узнал?
— Оксана? — спросил. Голос низкий, чуть хриплый. — Оксана Гусева?
Она кивнула. Горло пересохло.
— Тарасов, — сказала. Прозвучало как карканье. — Лёша.
Он улыбнулся — широко, открыто.
— Ничего себе. Сколько лет…
— Восемнадцать.
— Восемнадцать. Ого. — Он покачал головой. — Ты же в Москве была? Маринка рассказывала, пересекались как-то на встрече выпускников.
— Была. Теперь вот… — она кивнула на мать. — Вернулась.
Он посмотрел на коляску. На мать. Лицо стало серьёзным.
— Валентина Ивановна? — спросил. — Здравствуйте. Я Лёша Тарасов, с Оксаной учились.
Мать подняла глаза. Нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— Тарасов… Это который на Победы жил? Мать Нина, кажется?
— Да, точно.
— Помню. Ты ещё в футбол во дворе гонял, стёкла бил.
Лёша засмеялся.
— Было дело. Один раз вам, кажется, тоже попал.
— Было, — мать чуть смягчилась. — Ты заплатил тогда, из карманных денег. Честный.
— Пап, — девочка дёрнула его за рукав. — Пошли уже. Ухо болит.
Он положил руку ей на голову.
— Сейчас, Полин, секунду. — И снова к Оксане: — Дочка. Отит подхватила.
Дочка. Значит, женат. Ну конечно, женат. Было бы странно, если нет.
— Понятно, — сказала Оксана. — Выздоравливайте.
Неловкая пауза. Он переступил с ноги на ногу. Она смотрела куда-то мимо — на стену, на плакат про прививки.
— Слушай, — сказал он. — Может, телефонами обменяемся? Ну, мало ли. Пересечёмся как-нибудь. По-человечески поговорим, без беготни.
Она хотела сказать «не надо». Хотела сказать «зачем». Хотела…
— Давай.
Он достал телефон. Она продиктовала номер. Он скинул ей контакт.
— Ну всё, — сказал. — Рад был увидеть. Правда.
— Я тоже.
Он ушёл. Дочка тянула его за руку, оборачивалась с любопытством. В конце коридора он обернулся тоже. Махнул рукой. Исчез за поворотом.
Тридцать секунд. Может, сорок. Весь разговор.
— Это кто? — спросила мать.
— Одноклассник.
— А-а. — Мать помолчала. — Возмужал. Симпатичный стал. Женат?
— Видимо.
— Жаль.
Оксана не ответила. В груди что-то странное — не понять что. Волнение? Радость? Тоска?
— Гусева! — позвала медсестра. — Заходите!
***
УЗИ прошло быстро — минут пятнадцать. Врач, молодой парень в очках, долго водил датчиком по животу матери, хмурился, записывал что-то. Потом сказал:
— В целом нормально. Печень чуть увеличена, но это возрастное. Приходите через полгода на контроль.
— Спасибо, доктор.
— Не за что.
Спустились обратно. Зоя Михайловна ждала, как обещала. Помогла погрузиться в маршрутку, довезла до дома. Мать устала, сразу легла. Уснула.
А Оксана сидела на кухне и смотрела на телефон.
Контакт: «Алексей Тарасов».
Просто имя. Просто номер. Ничего особенного.
Она открыла — закрыла. Открыла — закрыла. Как дурочка.
Что она ждёт? Что он напишет? Зачем? Женатый мужик с дочкой, у которой отит. Какая глупость.
Она убрала телефон в карман. Достала. Снова убрала.
Встала, налила чаю. Чай остыл — не заметила. За окном темнело.
В восемь вечера — вибрация.
Сообщение.
«Привет. Это Лёша. Рад был тебя сегодня увидеть. Как мама?»
Она смотрела на экран. Сердце стучало где-то в горле.
Набрала: «Привет. Нормально, спасибо. УЗИ в порядке».
Отправила. Потом дописала: «Как Полина?»
Ответ пришёл через минуту.
«Отит. Антибиотики выписали. Капризничает, но терпимо».
«Выздоравливайте».
«Спасибо».
Пауза. Она уже думала — всё, разговор закончен. И тут:
«Слушай, странный вопрос. Ты кофе пьёшь? Может, как-нибудь выберемся, посидим? По-нормальному поговорим. А то сегодня как-то скомкано вышло».
Она перечитала три раза. Потом ещё раз.
Кофе. Посидим. По-нормальному.
Это ведь ничего не значит. Просто кофе. Просто старые одноклассники. Нормально.
Набрала: «Можно. Только я не знаю, когда смогу вырваться. С мамой сложно».
«Понимаю. Напиши, когда будет окно. Я подстроюсь».
«Хорошо».
«Спокойной ночи, Оксан».
«Спокойной ночи».
Она положила телефон на стол. Руки мелко дрожали.
Ничего не произошло. Просто разговор. Просто предложение выпить кофе. Нормально. Обычно.
Тогда почему в груди так тесно?
***
Ночью не спалось. Ворочалась, вставала, пила воду. Мать один раз позвала — подать судно. Оксана подала, всё вымыла, легла обратно.
В голове крутилось — Лёша, поликлиника, седина на висках, дочка с больным ухом. «Рад был увидеть. Правда».
Ерунда какая-то.
Она достала телефон. Перечитала переписку. Четырнадцать сообщений. Ничего особенного.
Но она улыбалась.
В четыре утра наконец уснула. Снилась школа — сорок седьмая, последний звонок. Лёшка стоял у доски и смотрел на неё. А она не могла подойти — ноги не слушались.
Проснулась от звонка будильника. Семь утра. Серый свет за окном.
Новый день.
Телефон пискнул. Сообщение от Лёши:
«Доброе утро. Полина лучше. Температуры нет».
Она улыбнулась — сама не заметила как.
Набрала: «Отлично. Пусть поправляется».
И добавила — прежде чем успела себя остановить:
«Насчёт кофе — может, в субботу? Если получится».
Ответ пришёл мгновенно:
«В субботу отлично. Напиши, куда удобно».
Суббота. Через три дня.
Оксана встала, пошла умываться. В зеркале — мешки под глазами, бледное лицо, спутанные волосы.
Надо бы в парикмахерскую. Хоть подстричься нормально.
Она поймала себя на этой мысли — и замерла.
Парикмахерская. Ради чего? Ради кофе с одноклассником?
Глупости. Ерунда. Ничего не значит.
Она умылась холодной водой. Долго смотрела на себя в зеркало.
Лицо было такое же, как вчера. Уставшее, постаревшее, без косметики.
Но глаза — другие.
В них что-то появилось. Что-то, чего не было уже очень давно.
Надежда? Страх? Ожидание?
Она не знала.
Из комнаты позвала мать:
— Оксана! Воды принеси!
— Иду, мам.
День начался.
