Визг дрели ударил по ушам резко, без предупреждения. Марина дернулась всем телом и выронила наушник на клавиатуру. На экране ноутбука застыло недовольное лицо начальника отдела маркетинга. — Марина Сергеевна, у вас там ремонт? — Петр Ильич поморщился. — Мы же договаривались о тишине на созвоне. — Извините. Это… соседи. Я сейчас. Она с грохотом захлопнула крышку ноутбука, так и не дослушав про квартальный отчет. В висках стучало. Третий день отпуска. Третий день «помощи».
Марина вскочила со стула и быстрым шагом направилась на кухню. В коридоре было душно. На полу, прямо на новом светлом ламинате, лежала груда коробок. Пенопласт был раскрошен, мелкие белые шарики липли к носкам, электризовались и разлетались при каждом шаге.
Виктор Петрович стоял на стремянке. В одной руке у него была его старая, тяжелая дрель, местами перемотанная синей изолентой, в другой — новенький, белоснежный фасад верхнего шкафа. Он примеривался, щурил левый глаз, высунув кончик языка от усердия.
— Пап! — Марина крикнула громче, чем хотела.
Дрель в руках отца дрогнула. Сверло с визгом проехалось по глянцевой поверхности, оставляя едва заметную риску. Виктор Петрович чертыхнулся и посмотрел вниз. — Мариш, ну чего ты под руку орешь? Чуть не уронил.
— Пап, я же просила! — Марина подошла к стремянке, глядя на инструмент с ужасом. — Я просила подождать меня. Там разметка есть! Там заводские отверстия! Зачем ты сверлишь?
Отец слез со стремянки, кряхтя и потирая поясницу ладонью. Положил дрель на коробку с надписью «Хрупкое». — Да какая там разметка, дочка… Криворукие они, эти итальянцы твои. Я по уровню смотрел — перекос на полсантиметра. Если по дыркам их крутить, у тебя шкафы плясать будут.
— Это дизайнерская кухня, пап! — Марина почувствовала, как руки сжимаются в кулаки. — Она стоит триста тысяч! Там лазерная кройка! Какой перекос?
Виктор Петрович вытер руки о штаны — старые, вытянутые на коленях треники, которые он привез с собой специально «для работы». — Лазерная… Ты на петли эти глянь. — Он подцепил пальцем блестящую деталь из пакетика. — Силумин же. Китай самый дешевый. Написано «Блюм», а на деле — фольга. Я вот свои привез, с гаража. Советские. Вечные!
Он полез в карман и выудил горсть черных, маслянистых саморезов и пару грубых стальных уголков. Марина закрыла глаза и глубоко вдохнула. — Пап, убери это. Пожалуйста. — Мариш, я ж как лучше хочу. — Не надо как лучше! Надо как в инструкции! — Она схватила со стола буклет с глянцевыми картинками. — Вот, смотри! Схема А, схема Б. Все прописано. Просто вставь и защелкни. «Клик» — и готово.
Виктор Петрович усмехнулся, доставая из пачки сигарету, но тут же вспомнил, что курить в квартире нельзя, и сунул ее за ухо. — «Клик»… У тебя этот «клик» вместе с дверью отвалится, когда ты туда кастрюлю тяжелую сунешь. — Я не буду ставить туда кастрюли! Там будут бокалы! — А суп ты в чем варить будешь? В бокале?
Марина бросила инструкцию на стол. Листы веером разлетелись по столешнице. — Пап, не начинай. Мы договаривались. Ты просто подаешь инструменты. Собираю я. — Да ты шуруповерт не удержишь, он тяжелый. — Удержу! Это мой дом и моя кухня!
Отец вздохнул, поправил очки на переносице. — Ладно. Твоя кухня. Крути сама. Я посмотрю, как ты этот «лазер» подгонять будешь. Он отошел к окну, скрестил руки на груди и отвернулся.
Марина выдохнула. Наконец-то. Она взяла фасад. Тяжелый. МДФ, покрытый эмалью. «Белый глянец — маркий, замучаешься тереть каждый день», — прокомментировал отец от окна, не оборачиваясь. Марина промолчала. Она нашла в коробке нужные петли. Приложила к углублениям. Отверстия действительно не совсем совпадали. Буквально на миллиметр. «Ничего, — подумала она. — Притянется». Она взяла свой новый, легкий аккумуляторный шуруповерт с красной кнопкой. Вставила биту. Прицелилась.
— Не по резьбе пойдет, — буркнул отец. — Пап, тихо!
Марина нажала на курок. Шуруп вошел туго. Пластик вокруг отверстия чуть вспучился, но шляпка закрыла дефект. — Вот видишь! — победно сказала она, глядя в спину отцу. — Все нормально. — Ну-ну. Давай второй.
Второй шуруп заупрямился. Он встал криво и не хотел входить в тело плиты. Марина давила на инструмент всем весом. Рука дрожала от напряжения. Бита соскочила и с треском провернулась, слизав крестовину на шляпке винта. Звук был мерзкий, скрежещущий. — Черт…
— Бита мягкая, дешевая, — прокомментировал Виктор Петрович. — Я ж говорил. — Пап, ты можешь помолчать?! — Молчу, молчу. Смотрю на цирк.
Марина закусила губу до боли. Шуруп торчал наполовину. Ни туда, ни сюда. Она попыталась выкрутить его обратно. Шуруповерт визжал, но бита просто крутилась в сглаженной головке винта, не цепляя металл. — Пассатижами надо, — подсказал отец. — Или пропил делать под плоскую. — Я сама!
Она схватила плоскогубцы с желтыми ручками. Ухватилась за торчащую шляпку. Потянула. Плоскогубцы сорвались и с размаху ударили по белой поверхности фасада. Осталась серая, грязная полоса. Марина замерла. Попробовала стереть пальцем. Не стирается. Это царапина. Глубокая.
Виктор Петрович цокнул языком и развернулся. — Эх, Мариш… Дай я. Он сделал шаг к ней. — Не трогай! — Марина отшатнулась, закрывая фасад собой. — Отойди! — Да я аккуратно, выкручу сейчас… — Ты уже насверлил! Вон, на верхнем шкафу! — Там не видно будет! Зато на века! А ты сейчас все испортишь!
Он потянулся к шкафу своей большой, мозолистой рукой. Марина перехватила его запястье. — Не лезь! — Да что ты как маленькая! — Отец дернул руку. — Я отец тебе или кто? Я тридцать лет на стройке! — Да хоть сто! Это моя квартира! Мои правила! — Ах, правила… — Виктор Петрович покраснел. Шея пошла красными пятнами. — Значит, деньги мои на ипотеку брать — это правила позволяли? А как помочь — так «не лезь»? — Я все вернула! — закричала Марина. — До копейки вернула! — Не в деньгах дело! В уважении! Ты ж смотришь на меня, как на батрака! «Падай», «принеси», «не мешай». Я к тебе через весь город ехал, с радикулитом, а ты…
Он махнул рукой. Повернулся к столу, сгреб свою старую дрель. — Знаешь что… Сама ковыряйся. С лазерами своими. — И буду ковыряться! — Ну и давай. — Ну и уйди! — И уйду!
Виктор Петрович сунул дрель в матерчатую сумку. Бросил на пол горсть своих «вечных» саморезов. Они со звоном рассыпались по ламинату, раскатились в разные стороны. — Всё. В комнате буду. Скажешь, когда домой ехать. Он вышел, громко хлопнув дверью.
Марина осталась одна. В ушах звенело. Дыхание перехватило. Она посмотрела на рассыпанные черные шурупы. Они лежали на белом полу, контрастные, грубые. «Ну и пусть, — подумала она. — Ну и пусть сидит. Без него быстрее сделаю».
Она вернулась к фасаду. Злость придала сил. Она кое-как выкрутила испорченный винт пассатижами. Взяла новый. «Главное — спокойствие», — сказала она себе вслух. Нужно повесить дверцу на каркас. Это было самое сложное. Одной рукой держать тяжелый фасад, второй — попадать петлей в пазы, третьей — закручивать. Третьей руки у Марины не было. Она попыталась подпереть дверцу коленом. Фасад был скользкий, гладкий как стекло. Она прижала его плечом к боковине шкафа. Пот тек по лбу, заливал глаза. — Вставай же ты, зараза… — шептала она. Петля щелкнула. Вроде встала. Марина отпустила руку, чтобы взять отвертку. Щелчок был ложным. Дверца, лишенная опоры, медленно, как в замедленной съемке, поехала вниз. Марина дернулась ее ловить. Шуруповерт, который она держала под мышкой, выскользнул и упал прямо на ногу. Тяжелым аккумулятором на большой палец правой ноги. — А-а-а! — вскрикнула она, прыгая на одной ноге и хватаясь за столешницу.
В этот момент дверца окончательно сорвалась с нижней петли. Ее угол с размаху ударился об пол. Хруст. Не пластиковый, не легкий. Тяжелый, плотный звук ломающегося МДФ.
Марина забыла про боль в ноге. Она опустилась на пол. Подняла фасад. Нижний угол был смят. Эмаль откололась куском размером с монету. Под ней виднелась серая, рыхлая структура плиты. — Нет… — прошептала она. — Нет, нет, нет… Двадцать тысяч. Под заказ. Из Италии. Ждать два месяца. И кухня будет стоять недоделанная. Уродливая. Как вся ее жизнь сейчас.
Она сидела на полу, среди опилок, саморезов и пенопласта. Нога пульсировала болью. Палец начал наливаться синевой. Она посмотрела на верхний шкаф. Тот самый, который вешал отец. Он висел кривовато? Нет. Марина присмотрелась. Он висел идеально ровно. По уровню. А сбоку, там, где стена была неровной (дом-то новый, усадку дает), отец подложил тонкую щепочку. Чтобы не было зазора. Она этого даже не заметила сначала. Он не просто сверлил. Он подгонял. Он исправлял косяки строителей, которые делали эти «ровные» стены за бешеные деньги.
На столе зажужжал телефон. Марина вздрогнула. Потянулась, морщась от боли в ноге. Звонил муж. Видеосвязь. Она провела пальцем по экрану, стараясь, чтобы в кадр не попал разгром на полу. — Привет, зай! — Андрей улыбался. На заднем фоне у него виднелись пальмы и отельный бассейн. Командировка в Сочи удалась. — Ну как вы там? Воюете?
Марина натянула улыбку. — Привет… Да так… Потихоньку. — Папе привет передавай! Он рядом?
Марина оглянулась на закрытую дверь. — Он… вышел. Отдыхает. Устал. — Слушай, Мариш, я тут подумал. Ты ему денег дай, ладно? Ну, типа за работу. Он не возьмет, конечно, но ты сунь в карман куртки. У него там с зубами проблемы, он молчит, а я видел, что морщится, когда ест. Стесняется просить.
Марина замерла. Телефон чуть не выпал из рук. С зубами? Она вспомнила, как отец за обедом жевал только одной стороной. И от чая горячего морщился, прикрывал рот ладонью. А она ему сухари вчера купила к чаю. С маком. Твердые, как камень. И орала.
— Мариш? Ты здесь? — Андрей помахал рукой в камеру. — Да… Да, я слышу. Конечно. Андрюш, мне бежать надо. Клей сохнет. — Давай! Люблю тебя!
Экран погас. Марина положила телефон на стол экраном вниз. Слезы потекли сами собой. Не из-за шкафа. Не из-за пальца. Из-за сухарей. Из-за того, что он ехал к ней два часа на электричке, тащил тяжелую сумку с инструментами, чтобы сэкономить ей деньги на сборщиках. А она…
Марина встала. Хромая, подошла к мойке. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Тушь размазалась, нос красный. «Красавица. Дизайнерская». Она взяла со стола ту самую отвертку с облупленной деревянной ручкой, которую отец оставил. Покрутила в руках. Дерево было теплое, отполированное его ладонями. Этой отверткой отец чинил ее трехколесный велосипед. Крутил полки в ее первой съемной квартире. Чинил розетку, когда ее чуть не ударило током.
Марина глубоко вздохнула. Взяла сколотую дверцу под мышку. И пошла в комнату.
Дверь открылась тихо. Виктор Петрович сидел на диване. Не лежал, не смотрел телевизор. Сидел прямо, положив большие, узловатые руки на колени. Смотрел в стену, где висел календарь. Рядом стояла его сумка. Уже собранная. Застегнутая на молнию. У Марины перехватило дыхание. Он собрался уезжать. Прямо сейчас.
— Пап… Он вздрогнул. Повернулся всем корпусом. В глазах не было злости. Только усталость. Бесконечная стариковская усталость. — Мариш, я это… На вокзал поеду. Там автобус в семь сорок. Не хочу тебе мешать.
Он начал подниматься. Тяжело, опираясь рукой о диван. Марина шагнула к нему и выставила вперед сколотый фасад. — Пап, не уезжай. Смотри.
Виктор Петрович замер. Прищурился. Увидел скол. Перевел взгляд на ее ногу — Марина стояла, поджав ушибленную ступню. Увидел размазанную тушь на щеках. — Ох ты ж… — выдохнул он.
Сумка осталась стоять на полу. Отец подошел к ней. Бережно взял из рук тяжелую дверцу. Поставил к стене. Потом взял ее за плечи и усадил на диван. — Сиди. Где болит? Палец? — Нога… И душа, пап.
Она уткнулась лбом ему в живот, в старую фланелевую рубашку. — Пап, прости меня. Я такая дура. У тебя зубы болят, а я тебе сухари… И ору еще… Прости, папочка.
Рука отца, тяжелая и теплая, легла ей на макушку. — Ну чего ты… Чего ты, маленькая. Придумала тоже — зубы. Пройдет. Все пройдет. Он гладил ее по волосам, неуклюже, но ласково. — А кухня эта… Да черт с ней. Новую купим. Или эту починим.
Марина подняла голову. — Починим? Пап, это эмаль. Это не лечится. Виктор Петрович хитро прищурился. В уголках глаз собрались лучики морщинок. — Не лечится? У папы Вити все лечится. У тебя лак для ногтей белый есть? — Есть… — А эпоксидка? Ну, клей такой, в двух шприцах? — У Андрея в ящике был. — Ну вот. Неси.
Они вернулись на кухню. Виктор Петрович снова стал главным. Сутулость исчезла. Движения стали точными, скупыми, профессиональными. Он достал из кармана перочинный нож, зачистил края скола. — Смотри, Мариш. Главное — основу создать. Он развел клей на картонке, смешивая два компонента спичкой. — Теперь кладем. Аккуратно, не ляпай. Марина подавала ему инструменты, затаив дыхание. Он заполнил скол серой массой, выровнял ее лезвием ножа. — Теперь ждем десять минут. Пусть схватится.
Пока клей сох, Виктор Петрович подошел ко второму шкафу. Тому самому, который Марина не успела испортить. — Так, ученица. Давай учиться. Иди сюда. Марина подошла. — Держи шуруповерт. Не так! Как ты его держишь? Как букет цветов. Возьми жестче. Упри приклад в ладонь. Марина перехватила инструмент. — Вот. Теперь смотри. Не дави сразу. Дай обороты набрать. И не бойся ты его, он не кусается.
Она приставила сверло к стенке шкафа. — Пап, а если я насквозь пройду? — А мы и будем насквозь проходить, — твердо сказал отец. — Забудь про эти клипсы. Мы будем делать надежно. — Прямо сверлить? — Марина ужаснулась. — Сверли. Я держу с той стороны брусок, чтобы скола не было на выходе. Давай.
Марина нажала на кнопку. Дрель зажужжала. Сверло вгрызлось в дерево. Она чувствовала сопротивление материала, чувствовала силу инструмента. — Дави! — скомандовал отец. — Ровнее держи! Сверло прошло насквозь и уперлось в деревянный брусок, который держал отец. — Есть! — выдохнула Марина. — Молодец. Теперь второй.
Они просверлили четыре отверстия. Отец достал из своих запасов болты. С гладкими, хромированными шляпками. — Вставляй. Марина вставила болты. Они вошли идеально. С внутренней стороны отец надел широкие шайбы и закрутил гайки. — А теперь ключом. Тяни. Не бойся, не перетянешь. Марина крутила ключ. Она чувствовала, как металл сжимает дерево, как конструкция становится монолитной. Никакого люфта. Никакого шатания.
— Ну как? — спросил отец, проверяя дверцу. Она открывалась и закрывалась с солидным, тяжелым звуком. Не хлипкий «клик», а надежный «клац». — Пап… Это круто. — Это надежно, дочка. И внукам останется.
Вернулись к первой дверце. Клей засох и стал твердым как камень. Отец взял мелкую наждачку, зашлифовал неровности. — А теперь — косметика. Давай свой лак. Марина протянула флакончик. Виктор Петрович надел очки, задержал дыхание и нанес слой лака. Потом еще один. — Теперь феном подсушить, — скомандовал он. Марина включила фен. Она стояла рядом с отцом, плечом к плечу. Она чувствовала тепло его рубашки.
— Ну вот, — сказал отец, выпрямляясь. — Гляди. Марина наклонилась. Место удара можно было найти, только если знать, где искать. — Пап… Это магия. — Это опыт, дочка. И руки. Ну что, вешаем? — Вешаем! На болты!
Они работали еще два часа. Перевесили все верхние шкафы. Везде поставили дополнительные уголки, которые отец вырезал из остатков металлического профиля. Врезали мойку. Отец промазал стыки герметиком так густо и тщательно, что, казалось, можно мыть слона — не протечет. Марина научилась держать шуруповерт. Научилась отличать сверло по металлу от сверла по дереву. Она больше не боялась испортить «Италию». Она поняла, что любую вещь можно починить, если руки растут из нужного места.
Когда закончили, за окном была уже глубокая ночь. Кухня сияла. Да, кое-где виднелись шляпки болтов. Да, внутри шкафов стояли грубые стальные уголки. Но это была самая крепкая кухня в мире.
Марина накрыла на стол. Сварила те самые «дорогие» пельмени. Достала из холодильника запотевшую бутылку настойки. Нарезала хлеб — мягкий, свежий, предварительно срезав все корочки. — Садись, пап. Виктор Петрович вымыл руки, долго тер их полотенцем, оттирая следы герметика. Сел за стол, крякнув от удовольствия. — Хорошо получилось, Мариш. — Лучше всех, пап.
Она положила ему сметаны. Побольше. — Пап, — начала она, глядя в тарелку. — Андрей звонил. Сказал, ты к стоматологу хотел… Отец отмахнулся, беря вилку. — Да ерунда. Дорого там. У нас в поликлинике по талонам сделают. Потом как-нибудь.
Марина положила свою ладонь на его руку. — Нет, пап. Не потом. И не в поликлинике. Я тебя к своему запишу. В клинику, где я лечусь. На следующей неделе. — Мариш, да ты чего… Это ж деньги бешеные. — И не спорь. — Голос Марины стал твердым, как та гайка, которую она закручивала час назад. — Это… гарантийное обслуживание. За сборку кухни. Ты мне двадцать тысяч сэкономил на фасаде. Вот и считай, что заработал.
Виктор Петрович поднял на нее глаза. Хотел возразить. Открыл рот. Посмотрел на дочь. На ее перебинтованный палец. На собранную кухню, которая теперь простоит сто лет. И улыбнулся. — Ну, раз гарантийное… Ладно. Уговорила. Он осторожно подцепил мягкий пельмень, обмакнул в сметану. — Вкусно. А саморезы те, черные, ты не выбрасывай. Пригодятся. — Не выброшу, пап. Я их в отдельную баночку положу.
Они чокнулись. Марина бокалом с вином, отец — рюмкой настойки. В тишине квартиры было слышно, как гудит холодильник. И как на новой кухне ничего не скрипит, не шатается и не падает. Потому что держалось все не на клею и не на «дизайнерских» клипсах. А на чем-то гораздо более прочном. На том, что нельзя купить ни за какие деньги.
G.I.R
