Глава 10. Рождение
Начало рассказа ЗДЕСЬ…
Валентина Егоровна приехала к полуночи — растрёпанная, в домашнем платье поверх ночной рубашки. Охранник на входе не хотел пускать, но она так на него посмотрела, что тот молча отступил.
— Где он? — выдохнула она, влетая в коридор. — Где мой внук?
— В палате. С Соней. — Марина встала со стула. — Мальчик, три двести, здоров. Оба в порядке.
Свекровь остановилась. Прижала руки к груди.
— Слава богу… Слава богу…
И вдруг осела. Ноги подкосились, она схватилась за стену. Марина подхватила её, усадила на стул.
— Валентина Егоровна! Вам плохо?
— Нет, нет… — та отмахнулась. — Просто столько всего. Костенька умер, а теперь — внук. Жизнь и смерть, всё вместе, всё разом…
Она заплакала — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Марина села рядом и обняла её. Странно — ещё полгода назад эта женщина казалась холодной, неприступной. А сейчас — просто старая мать, потерявшая сына.
— Он похож на Костю? — спросила свекровь, когда слёзы иссякли.
— Не знаю. Новорождённые все одинаковые — красные и сморщенные.
— Костенька родился с волосами. Чёрными, густыми. Акушерка смеялась — такого волосатого младенца ещё не видела.
— У Серёжи тоже волосы есть. Тёмные.
Валентина Егоровна улыбнулась сквозь слёзы.
— Значит, похож.
Из-за двери выглянула медсестра.
— Родственники Мельниковой? Можете войти. Только тихо — она устала.
Они прошли по коридору мимо закрытых палат, приглушённых голосов и детского плача за стенами. Палата Сони была в конце — маленькая, на одного человека. Соня полулежала на кровати, рядом стояла прозрачная люлька с младенцем.
— Валентина Егоровна… — она попыталась приподняться.
— Лежи, лежи. — Свекровь подошла и склонилась над люлькой. — Господи… Серёжка…
Протянула руку — морщинистую, в старческих пятнах — и коснулась крошечной щёчки. Серёжа поморщился и зачмокал губами.
— Костин нос, — прошептала свекровь. — И подбородок. И уши… Господи, те же уши.
Соня с тревогой смотрела на неё.
— Вы не злитесь?
— На кого?
— На меня. На него. На всё это.
Валентина Егоровна выпрямилась. Долго смотрела на Соню — молча, изучающе.
— Злюсь, — наконец сказала она. — До сих пор. На Костю — за то, что врал. На тебя — за то, что позволила себя обмануть. На бога — за то, что забрал сына раньше, чем тот успел стать дедом.
— Отцом, — тихо поправила Марина.
— Что?
— Он бы стал отцом. Не дедом.
Свекровь махнула рукой.
— Неважно. Важно, что он не увидит этого мальчика. Не возьмёт на руки. Не научит ходить, не отведёт в школу. А я — увижу. И возьму. И отведу. — Она повернулась к Соне. — Если позволишь.
Соня сглотнула.
— Конечно. Вы его бабушка.
— Бабушка. — Валентина Егоровна попробовала слово на вкус. — Бабушка Валя. Звучит.
Она снова склонилась над люлькой, и Марина увидела, как смягчается её лицо. Морщины разгладились, глаза засияли. Пожилая женщина — и новая жизнь.
— Можно взять?
— Конечно, — кивнула Соня.
Свекровь осторожно подняла младенца — умело, привычно, руки помнили движения тридцатилетней давности. Серёжа заворочался и открыл глаза.
— Тише, малыш. Тише. Бабушка здесь.
Марина стояла у двери и смотрела на эту сцену. Три женщины и один младенец. Жена, любовница и мать погибшего мужчины. Странная семья. Невозможная семья.
И всё же — семья.
***
Соня выписалась из роддома через четыре дня. Марина приехала забрать её — с цветами, шариками и детским автокреслом, купленным накануне.
— Вы не должны были, — сказала Соня, увидев кресло.
— Должна. По закону нельзя перевозить ребёнка без кресла.
— Я имею в виду — покупать. Дорого.
— Считай подарком на рождение.
Соня замолчала. Серёжа спал у неё на руках — маленький свёрток в голубом одеяльце, которое подарила Валентина Егоровна.
— Куда едем? — спросила Марина, когда сели в такси.
— Домой? — Соня неуверенно посмотрела на неё. — Или вы хотите, чтобы я съехала?
— Почему я должна этого хотеть?
— Потому что теперь нас двое. Будет шумно, грязно, подгузники повсюду…
— Соня.
— Что?
— Заткнись и пристегнись.
Соня послушно замолчала. Такси тронулось.
Москва за окном жила своей жизнью: пробки, люди, летняя жара. Обычный августовский день. А в машине — две женщины и младенец, который и не подозревал, как странно началась его жизнь.
— Марина, — тихо сказала Соня, когда выехали на Садовое.
— Да?
— Почему вы всё это делаете?
— Что именно?
— Всё. Приютили меня, были на родах, кресло купили… Вы же должны меня ненавидеть.
Марина смотрела в окно. Солнце слепило глаза, машины еле ползли в плотном потоке.
— Я и ненавидела, — сказала она. — Первые недели. Когда нашла переписку. Когда впервые тебя увидела. Когда узнала про ребёнка.
— А сейчас?
— Сейчас — не знаю. — Она повернулась к Соне. — Ненависть как огонь. Горит ярко, но выжигает всё вокруг. Я устала гореть.
— И что осталось?
— Пепел. — Марина пожала плечами. — Но из пепла иногда что-то вырастает.
Серёжа заворочался и захныкал. Соня принялась укачивать — привычным, уже отработанным движением.
— Есть хочет, — сказала она. — Можем остановиться?
— Здесь негде. Потерпи — через десять минут дома будем.
Дома. Марина и не заметила, как это слово стало относиться к ним обеим.
***
Первые недели с новорождённым были сущим адом. Серёжа просыпался каждые два часа и орал так, что соседи стучали в стену. Соня не высыпалась, ходила как зомби и несколько раз расплакалась от усталости.
Марина помогала. Сначала неохотно, урывками. Потом всё больше. Вставала ночью, когда слышала плач. Качала люльку, пока Соня принимала душ. Бегала в аптеку за смесью, когда не хватало молока.
— Вам не обязательно, — каждый раз говорила Соня.
— Знаю, — отвечала Марина. — Но я хочу.
И это была правда. Странная, необъяснимая. Этот ребёнок — чужой по крови, рождённый в результате предательства — почему-то стал ей нужен. Не как сын. Не как замена тому, чего у неё никогда не будет. А просто как человек. Маленький, беспомощный человек, который не виноват в грехах родителей.
В середине августа приехала Вика — посмотреть на племянника. То есть не на племянника. То есть непонятно на кого.
— Симпатичный, — сказала она, разглядывая Серёжу. — На Костю похож.
— Все так говорят.
— А на эту? — Вика кивнула в сторону кухни, где Соня гремела посудой.
— Тоже. Глаза её, и губы.
— Смесь неплохая получилась. — Вика усмехнулась. — Ладно, шучу. Не смотри так.
Марина отвернулась к окну.
— Не знаю, что делаю, — тихо сказала она. — Каждый день просыпаюсь и думаю: зачем? Зачем терплю? Чужую женщину в доме, чужого ребёнка, чужую жизнь…
— И что себе отвечаешь?
— Ничего. Просто встаю и иду дальше.
Вика подошла и обняла её сзади.
— Знаешь, что я думаю?
— Что?
— Что ты самый странный человек из всех, кого знаю. И самый сильный.
— Я не сильная.
— Сильная. Просто сама не видишь. — Вика развернула её к себе. — Любой другой на твоём месте давно бы сломался. А ты — нет. Ты не просто выжила, ты построила что-то новое. Из обломков.
— Я не строила. Оно само.
— Само ничего не бывает. Ты выбрала. Каждый день, каждую минуту — выбирала не ненависть. Это и есть сила.
Марина молчала. За окном темнело — август кончался, дни становились короче.
— Скучаю по нему, — вдруг сказала она.
— По Косте?
— Да. Несмотря ни на что. Иногда ночью просыпаюсь и забываю, что его нет. Тянусь рукой — а там пусто.
— Это нормально.
— Знаю. Но всё равно больно.
Вика крепче обняла её.
— Пройдёт. Со временем.
— А если нет?
— Тогда научишься с этим жить. Как все мы учимся жить с тем, что причиняет боль.
Из кухни вышла Соня с чашкой чая.
— Простите, что прерываю. Серёжа заснул. Может, поужинаем?
Марина посмотрела на неё. Молодая женщина с усталым лицом и молочными пятнами на футболке. Мать. Соперница. Соседка. Что-то ещё — неопределённое, неназванное.
— Давай, — сказала она. — Я голодная.
Они сели за стол втроём — Марина, Соня и Вика. Ели молча, слушая тихое сопение из детской. Обычный ужин. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Которая когда-то казалась невозможной.
А теперь — просто была.
