Глава 7. Ненависть
Начало рассказа ЗДЕСЬ…
Соня жила у Марины уже вторую неделю. Они выработали молчаливый распорядок: Марина уходила на работу в восемь, Соня вставала позже, убиралась, готовила ужин. Вечером ели вместе — чаще молча, иногда перебрасывались парой фраз о погоде или новостях.
Странный симбиоз. Жена и любовница под одной крышей.
На работе замечали перемены — Марина стала спокойнее, ровнее. «Приходишь в себя», — говорили коллеги. «Время лечит». Знали бы они.
В четверг вечером всё изменилось.
Марина вернулась позже обычного — застряла на совещании. Открыла дверь, вошла в прихожую — и услышала голоса из кухни. Женский смех. Звон посуды.
Замерла. Этот смех…
— Маринка! — Вика вылетела из кухни и повисла на ней. — Наконец-то! Два часа тебя жду!
— Ты не предупредила, что приедешь.
— Сюрприз. — Вика отступила, оглядела её. — Выглядишь лучше. Похудела, но в глазах что-то появилось. Жизнь.
— Вика…
— И да, познакомилась с твоей соседкой. — Сестра понизила голос. — Ты что, совсем рехнулась? Поселила её у себя?
— Долго объяснять.
— Времени полно. Муж с детьми на неделю уехал к своим, я свободна как ветер. — Вика потянула её за руку. — Пошли на кухню, там чай стынет.
Соня сидела за столом — напряжённая, руки сцеплены. При виде Марины немного расслабилась.
— Я не знала, что это ваша сестра, — тихо сказала она. — Она позвонила, представилась…
— Всё нормально, — Марина села напротив. — Вика, это Соня. Соня — Вика, моя младшая.
— Мы уже познакомились, — Вика плюхнулась на стул рядом. — Даже мило побеседовали. Правда, Сонечка?
В её голосе звенела злость. Соня побледнела.
— Вика, — предупредила Марина.
— Что? Ничего такого не сказала. Просто спросила, каково это — жить в квартире женщины, чей брак ты разрушила.
— Вика!
— А что? — Сестра повернулась к ней. — Ты её защищаешь? Серьёзно? После всего?
Внутри поднялось глухое раздражение.
— Я её не защищаю. Я пытаюсь жить дальше.
— Жить дальше — это выгнать её и забыть как страшный сон. А не кормить завтраками и укладывать на свой диван.
— Это гостевая.
— Да какая разница! — Вика вскочила, прошлась по кухне. — Понимаешь, как это выглядит? Моя сестра — святая мученица, приютившая любовницу мужа. Тебе в монастырь надо, а не в квартиру!
— Я могу уйти, — тихо сказала Соня. — Если это…
— Сиди, — Марина подняла руку. — Вика, нам надо поговорить. Наедине.
Она встала и вышла из кухни. Вика двинулась следом — в спальню, подальше от чужих ушей.
***
— Ты спятила, — выдала Вика, едва дверь закрылась. — Окончательно и бесповоротно.
— Возможно.
— Возможно?! — Сестра схватила её за плечи. — Марина, очнись. Эта женщина два года спала с твоим мужем. Два года он врал тебе в глаза, ездил к ней, делал ей ребёнка — а ты кормишь её борщом?!
— Я не кормлю её борщом. Она сама готовит.
— Не смешно.
Марина высвободилась и отошла к окну.
— Знаю, как это выглядит. Со стороны — безумие. Но ты не понимаешь.
— Так объясни.
Марина долго молчала. За окном темнело — май заканчивался, дни становились длиннее, ночи — теплее.
— Она не виновата, — сказала наконец.
— Что?!
— Не виновата. Или виновата не больше, чем я.
Вика открыла рот — и закрыла. Уставилась на сестру как на сумасшедшую.
— Он ей врал, — продолжила Марина. — Так же, как мне. Говорил, что любит, что уйдёт, что будут вместе. Она верила. Как и я восемь лет верила.
— Но она знала, что он женат!
— Знала. Ну и что? Я тоже знала, что он слишком часто задерживается на работе. Знала, что появились новые привычки — духи, спортзал, рубашки. Видела — и не хотела видеть. Мы обе были слепы.
Вика села на кровать. Потёрла виски.
— Не понимаю тебя, Марина. Честно — не понимаю.
— Я сама себя не понимаю, — Марина села рядом. — Но знаешь что? Ненавидеть её — больно. Физически. Словно яд разъедает изнутри. А так… так легче.
— Легче — жить с ней под одной крышей?
— Легче знать, что она не монстр. Что такая же обманутая дура, как и я. Что мы обе любили человека, который не стоил нашей любви.
Вика молчала. Марина видела, как она борется с собой — хочет кричать, спорить, доказывать. Но что-то сдерживает.
— А ребёнок? — спросила она наконец.
— Мальчик. Серёжа. В честь Костиного отца.
— И ты… будешь его растить? Вместе с ней?
— Не знаю. Может быть. — Марина пожала плечами. — Свекровь уже приняла. Хочет быть бабушкой.
— Валентина Егоровна?!
— Да. Приезжала на прошлой неделе. Плакала, кричала, потом трогала живот. Ребёнок толкался.
Вика откинулась на подушки. Уставилась в потолок.
— Мир сошёл с ума, — пробормотала она. — Или я.
— Или Костя свёл нас всех с ума. Даже после смерти.
Тишина. За дверью — шаги. Соня ушла к себе.
— Ты её простила? — спросила Вика тихо.
— Нет, — Марина покачала головой. — Не простила. Может, никогда не прощу. Но устала ненавидеть. Ненависть — как камень на шее. Таскаешь его, таскаешь, а толку никакого. Только тонешь.
— А любовь?
— Какая любовь?
— К Косте. Ты его ещё любишь?
Марина задумалась. Странный вопрос. Ещё месяц назад ответила бы — да, конечно, несмотря ни на что. А сейчас…
— Не знаю, — честно сказала она. — Того Костю, которого любила, не существовало. Он был выдумкой. Маской. Настоящего я не знала. Как можно любить человека, которого не знаешь?
Вика повернулась к ней.
— А ненавидеть?
— Тоже не выходит. Он мёртв. Какой смысл ненавидеть мёртвого?
— Тогда что ты чувствуешь?
Марина долго молчала.
— Пустоту, — наконец сказала она. — Огромную пустоту. Словно из меня вынули что-то важное — и забыли положить обратно.
Вика села рядом и обняла её. Крепко, молча, как в детстве, когда Марина упала с велосипеда и разбила колено.
— Останусь на неделю, — сказала она. — Если не против.
— А как же…
— Муж справится. Дети справятся. Ты важнее.
Марина прижалась к сестре. Впервые за долгое время почувствовала тепло — настоящее, человеческое, без примеси боли.
***
Ночью Марина не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала тишину.
Из гостевой доносились приглушённые звуки — Соня тоже не спала. Ворочалась, вздыхала. Один раз Марина услышала тихий плач — сдавленный, в подушку.
Она встала. Накинула халат. Вышла в коридор.
Дверь в гостевую была приоткрыта. Марина постучала — тихонько, костяшками пальцев.
— Можно?
— Да.
Соня сидела на кровати, обхватив колени. Глаза красные, нос распух.
— Простите, — сказала она. — Старалась тихо…
— Не извиняйся.
Марина села рядом. Не на кровать — на стул у окна. Соблюдала дистанцию.
— Ваша сестра меня ненавидит, — сказала Соня.
— Она меня защищает. Это её работа — с детства.
— Она права. То, что я сделала…
— Ты влюбилась в женатого. Глупо, но не преступление.
Соня подняла на неё глаза — мокрые, несчастные.
— Почему вы так добры ко мне?
— Я не добра. Я… — Марина помолчала, подбирая слова. — Пытаюсь понять. Себя. Тебя. Его. Всё это безумие, которое называлось нашей жизнью.
— Получается?
— Нет. Но становится легче. Когда ты рядом — легче.
— Почему?
— Потому что ты единственный человек, который меня понимает. По-настоящему. Вика любит меня, но она не была на моём месте. Свекровь — тем более. А ты знаешь, каково это. Любить его. Верить ему. Потерять его.
Соня опустила голову.
— Я до сих пор люблю, — прошептала она. — Ненавижу себя за это — но люблю. Каждую ночь вижу его во сне. Приходит, говорит: «Сонечка, скоро приеду». А я просыпаюсь — и его нет.
— Я тоже вижу, — призналась Марина. — Только он мне ничего не говорит. Просто смотрит. И улыбается. Той улыбкой, которую я считала своей.
— Она и была твоей.
— Нет. Ничьей. Или всех сразу.
Тишина. За окном майская ночь, в парке соловьи, вдалеке шум машин.
— Ваша сестра спросила, простили ли вы меня, — сказала Соня.
— Подслушивала?
— Нет. Догадалась. По вашим глазам, когда выходили из комнаты.
— И что хочешь услышать?
Соня помолчала.
— Правду.
Марина встала. Подошла к окну. Над парком висела полная жёлтая луна — равнодушная ко всему.
— Я не простила тебя, — сказала она, не оборачиваясь. — И не знаю, смогу ли когда-нибудь. То, что ты сделала, — больно. До сих пор. Когда смотрю на тебя, вижу всё, что он мне врал. Все ночи, когда он был с тобой, а я думала — на работе. Все подарки, которые он тебе покупал, пока я экономила на продуктах. Всю ложь, которой была пропитана моя жизнь.
Соня молчала.
— Но, — Марина повернулась, — я не желаю тебе зла. Не хочу, чтобы ты страдала. Не хочу, чтобы твой ребёнок рос без поддержки. Это не прощение. Это выбор. Осознанный выбор — не быть такой, как он.
— Какой?
— Эгоисткой. Думающей только о своей боли и забывающей, что другие тоже страдают.
Соня встала. Подошла к ней — близко, но не касаясь.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За честность. За то, что не притворяетесь. Мне так надоело притворяться.
Марина кивнула. Посмотрела на её живот — уже большой, заметный даже под широкой футболкой.
— Когда срок?
— Через два месяца. В августе.
— Готова?
— Нет, — Соня грустно улыбнулась. — Но разве к этому можно подготовиться?
— Нет. Нельзя.
Они стояли у окна — две женщины, разделённые мёртвым мужчиной. Луна светила им в лица, в парке пели соловьи, ночь дышала теплом.
— Пойдём спать, — сказала Марина. — Завтра тяжёлый день.
— Почему?
— Вика захочет с тобой «поговорить по душам». А это испытание не для слабонервных.
Соня слабо улыбнулась.
— Переживу.
— Переживёшь. Ты сильнее, чем кажешься.
Марина вышла из комнаты. За спиной — тихое «спокойной ночи». Она не ответила. Просто пошла к себе, легла в холодную постель и закрыла глаза.
Сон пришёл быстро — без сновидений, без Кости, без боли. Просто темнота. Тёплая, мягкая, исцеляющая.
