Очередной тест полетел в мусорное ведро. Елена молча вытерла руки полотенцем и вышла из ванной. На кухонном столе лежала раскрытая папка с результатами последних анализов — стопка бумаг, за которой стояли месяцы диет и сотни уколов. Андрей сидел напротив, уставившись в окно на серую мартовскую слякоть. Чай в его кружке давно остыл, на поверхности плавала тонкая темная пленка.
— Снова одна? — спросил он, не оборачиваясь. Голос звучал плоско.
— Да. Врач сказал, нужно подождать пару циклов и попробовать другую схему. Есть новый препарат, статистика по нему выше. Нужно будет съездить в областной центр, там база лучше.
— Хватит, Лена.
Андрей резко поднялся. Ножка стула скрежетнула по линолеуму так сильно, что звук, казалось, остался висеть в воздухе. Он прошелся по тесной кухне, задевая плечом дверцу шкафа. Остановился у холодильника, долго рассматривал прикрепленные магнитами памятки с графиком приема медикаментов. Сорвал одну, скомкал и бросил в угол.
— Десять лет мы ждем. Десять лет я смотрю на эти полоски, графики и счета из клиник. Ты превратила нашу жизнь в бесконечный зал ожидания. Квартира похожа на процедурный кабинет. Мне сорок, Лена. Я не хочу в пятьдесят вести ребенка в первый класс, если он вообще когда-нибудь появится. Мне нужен наследник, а не этот стерильный быт по расписанию. Мне нужна жизнь, которая происходит сейчас, а не в планах на следующий квартал.
Он прошел в спальню. Рубашки, джинсы, стопки белья из комода — всё летело в кучу на кровать. Сумка на полу быстро полнела, теряя форму и превращаясь в бесформенный баул.
Елена прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. Она не двигалась, пока он заталкивал вещи в старую спортивную сумку прямо с вешалками. Металлические крючки цеплялись за ткань, Андрей дергал их с раздражением, едва не разрывая воротники. Один крючок отломился и с сухим щелчком отлетел под кровать. Андрей даже не обернулся.
— Я ухожу, — бросил он, наконец застегнув молнию. — У Марины будет ребенок. С первого раза получилось. Никаких врачей, никаких графиков овуляции. Просто жизнь. Она не заставляет меня сдавать кровь каждые две недели.
— Понятно. Вещи все заберешь?
— Остальное потом. Зимнюю резину из гаража и инструменты заберу на выходных. Ключи оставлю на тумбочке.
Он подхватил сумку. Молния лязгнула в тишине квартиры. Андрей прошел мимо, задев ее плечом, и захлопнул дверь. Замок щелкнул дважды — привычка, от которой он не избавился даже уходя навсегда. Елена постояла в пустом коридоре, глядя на закрытую дверь. Затем прошла на кухню, взяла его кружку, брезгливо смыла холодную пленку чая в раковину и начала методично мыть посуду, накопившуюся со вчерашнего вечера.
В конце того же марта Елена снова сидела в кабинете репродуктолога. Стены были выкрашены в холодный голубой цвет, на столе стояла модель матки в разрезе, рядом — стопка рекламных буклетов с улыбающимися младенцами. Врач, не глядя на пациентку, перелистывал толстую папку с историей болезни, подчеркивая что-то красным карандашом.
— Это последний протокол, Елена Сергеевна. Я обязан вас предупредить: показатели на нижней границе. Эндометрий тонкий, яичники истощены стимуляциями. Больше я вас в программу не возьму, это станет опасным для жизни. Организм просто не вынесет очередной дозы гормонов. Либо получится сейчас, либо закрываем вопрос навсегда. Ищите другие варианты.
— Делайте, — ответила она и поставила подпись в договоре. Ручка скользила по глянцевой бумаге.
Две недели после процедуры прошли в механической рутине. Елена не брала больничный, хотя врач настаивал на покое. Она ходила на работу, составляла отчеты, отвечала на звонки, вечером заходила в супермаркет за стандартным набором продуктов: творог, яблоки, куриная грудка. Мозг был занят цифрами и таблицами, на гадания не оставалось времени.
Когда на электронную почту пришло уведомление из лаборатории, она не сразу открыла файл. Сначала вымыла руки, сварила кофе, вытерла пыль с подоконника и только потом открыла вкладку на ноутбуке. Цифры ХГЧ были однозначными. Она закрыла браузер и несколько минут смотрела на свои руки, лежащие на клавиатуре. Пальцы не дрожали. Она просто встала и пошла на кухню, чтобы вымыть пустую кофейную чашку.
В тот же день она вызвала грузчиков. Старую громоздкую стенку из гостиной, которую они покупали вместе с Андреем в кредит семь лет назад, разобрали и вывезли на свалку за час. В пустом углу обнажились не выцветшие обои с геометрическим узором. Здесь должна была стоять кроватка.
К маю Елена сменила гардероб на свободные платья темных тонов и начала ремонт в большой комнате. Она работала медленно, но без остановок. Сама сдирала старые обои, методично подцепляя шпателем бумажные слои. Под ними обнаружились газеты двадцатилетней давности — чьи-то чужие новости, рецепты засолки огурцов и давно забытые объявления о продаже видеомагнитофонов.
Она таскала мешки с мусором к бакам, стараясь не перенапрягать спину. Соседи косились, предлагали помощь, но она только коротко качала головой. К вечеру ноги отекали, становясь тяжелыми, как чугунные тумбы. Елена садилась в кресло, клала ноги на низкую табуретку и смотрела в окно на распускающуюся зелень. Вечерами в квартире было тихо, слышно было только, как гудит холодильник и тикают часы в коридоре. Тишина была ей понятнее, чем бесконечные выяснения отношений.
В июле город задыхался от жары. Пыль стояла в воздухе неподвижным маревом. Елена выбирала в строительном магазине финальные отделочные материалы. Нагруженная каталогами и образцами ламината, она, с уже обозначившимся животом, свернула в отдел товаров для новорожденных — это был кратчайший путь к кассам через прохладный зал с кондиционерами.
В соседнем ряду катилась тележка, доверху набитая рулонами ярких обоев с медведями и голубыми зайцами. Андрей придерживал тележку одной рукой, другой обнимая Марину за плечи. Та что-то оживленно шептала ему на ухо, указывая на полки с кружевными балдахинами для кроваток и музыкальными мобилями. Андрей смеялся — громко и открыто, запрокинув голову. Елена не помнила, когда он смеялся так дома. Обычно он либо ворчал, либо угрюмо молчал, уткнувшись в телефон.
Елена развернулась и пошла к выходу через отдел красок. Никакие медведи на стенах были ей не нужны. Она выбрала банку тяжелой, густой эмали нейтрального серого цвета.
Дома она работала до глубокой ночи, включив яркую лампу. Запах краски заполнял квартиру, она открыла окна настежь, впуская ночную духоту и шум редких машин. Стены становились ровными, матовыми, лишенными лишних деталей и украшательств. Она делала это аккуратно, закрашивая каждый сантиметр, пока рука не начинала неметь.
Первые заморозки ударили в начале ноября. Лужи на асфальте затянуло тонким, ломким льдом. Ветер свистел в щелях старых рам, которые Елена так и не успела заменить. Она перебирала пакеты с детскими вещами, купленными на распродаже: белые боди, серые ползунки, фланелевые пеленки без рисунков. Стопки были идеально ровными, рассортированными по размеру и плотности ткани.
В дверь настойчиво позвонили. Елена взглянула на часы — было начало десятого. На пороге стоял Андрей.
Он был без шапки, волосы спутались от ветра, воротник куртки расстегнут. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие, почти черные тени. В руках он прижимал к груди синий сверток, перевязанный грубой лентой. Из свертка доносился надрывный, хриплый плач — звук, от которого закладывало уши.
— Чего тебе? — Елена не убрала руку с дверной ручки, блокируя вход плечом.
— Лена… Марина умерла. Вчера в роддоме. Тромб. Врачи ничего не успели сделать, просто констатировали смерть. Сказали, редкое осложнение.
Он попытался сделать шаг вперед, но она не сдвинулась.
— Сочувствую. Иди к ее родителям. Это их внук, их кровь. Пусть они и решают.
— Ты же знаешь, они в другом городе. И они… они в запое уже неделю, как узнали о родах. Им даже телеграмму о смерти не передать, трубку не берут. Я им ребенка не довезу, они его в первый же день угробят. Лена, мне некуда идти. Я всю ночь просидел в той квартире, он орет, я не знаю, что делать. Я его даже кормить не умею и уронить боюсь .
— Ты в своем уму? — Елена усмехнулась, голос звучал жестко, как сухая ветка. — Ты ушел к ней, потому что она «здоровая» и «молодая», а теперь притащил ее ребенка ко мне? Ты думал, я здесь сижу девять месяцев и жду, когда ты вернешься с чужим младенцем на руках? Уходи, Андрей. Ищи няню, вызывай платную службу, сдавай в дом малютки на время. Мне плевать на твои проблемы.
Андрей уперся плечом в косяк, не давая закрыть дверь. Его пальцы, сжимавшие одеяло, побелели от напряжения.
— Посмотри на него. Он же ни в чем не виноват. Марина родителям не нужна была, а этот и подавно. У него вообще никого нормального нет в этом мире, кроме меня. А я… я с ума сойду в четырех стенах один. Я на него смотреть не могу, сразу ее вспоминаю. Помоги, на пару дней. Просто покажи, как разводить эту проклятую смесь.
Крик в свертке стал тише, сменившись жалобным, прерывистым всхлипом. Елена посмотрела на край синего одеяла. Сверток казался неестественно легким, почти игрушечным. Ребенок внутри Елены ответил коротким тяжелым толчком под ребра, заставив ее на секунду задержать дыхание.
— Ладно, — она отступила вглубь коридора, освобождая проход. — Заходи. Руки вымой с мылом, дважды. Куртку сними и брось на тумбу.
Андрей зашел, озираясь. В углу гостиной громоздились коробки с детской мебелью, собранный комод и пакеты из аптеки со стерильными бинтами, ватными дисками и присыпками. Стояла и новая коляска — массивная, на больших колесах.
— Ты тоже… — начал было он, глядя на ее фигуру. Глаза его округлились. — От кого?
— Не твое дело. Ставь сверток на диван. На живот положи, так спокойнее будет.
На кухне она достала из шкафа банку со смесью.
— Я купила на всякий случай, если молока в первые дни не будет. Читай инструкцию на банке, там всё по граммам. Бутылочку прокипяти пять минут в ковше, не меньше. Соску не хватай руками за наконечник, используй щипцы или бери за кольцо. Действуй, не стой столбом, он снова заводится.
Весь вечер они провели в молчании, нарушаемом только звуком закипающей воды, звяканьем посуды и шипением плиты. Андрей пытался кормить сына, держа его так напряженно, будто в руках была хрустальная ваза. Он облил смесью диван, дважды ронял соску на пол, чертыхаясь под нос. Елена молча забирала у него ребенка, перемывала бутылочку и показывала, как правильно держать головку, чтобы мальчик не захлебывался. Ее движения были точными, выверенными — она прочитала достаточно книг и посмотрела сотни видео за эти месяцы.
Мальчик жадно припал к соске, его крошечные пальцы судорожно сжимали край бутылочки. Елена не испытывала к нему нежности, только спокойную, холодную жалость.
— Как назвал? — спросила она, когда младенец, наконец, затих и обмяк.
— Егор. Марина так хотела. Всё время повторяла: «Будет Егор Андреевич, крепкий парень».
— Пусть будет Егор. Имя как имя.
Когда ребенка уложили в корзину для белья на чистые пеленки — кроватка еще не была полностью застелена — Андрей сел на табурет на кухне и уставился в пол. Плечи его поникли, куртка висела мешком.
— Какой же я был идиот, Лена… Всё думал о своих «сорока годах», о том, как я буду выглядеть с сыном на прогулке. О наследнике мечтал, о продолжении рода. А теперь у меня на руках живой человек, которому каждые три часа нужно есть и менять подгузники, и я вообще не соображаю, что с ним делать. Я на него смотрю и вижу, как она там, в палате…
Елена подошла к окну. На улице снег ложился на черную, промерзшую землю, мгновенно тая в свете фонарей. Деревья гнулись под порывами ветра.
— Оставайся в гостиной на диване, — сказала она, не поворачивая головы. — Постель в комоде, нижний ящик. Полотенце возьмешь в ванной, синее.
— Лена, а дальше? Что нам делать дальше? Я ведь не вытяну один, я уже за эти сутки чуть с ума не сошел.
— Завтра пойдем в соцзащиту и поликлинику. Нужно всё оформить официально, чтобы не было проблем с опекой. Моему тоже скоро рождаться, через пару недель максимум. Будешь помогать — таскать коляски, ходить за закупками, стоять в очередях. Работы будет много, Андрей. За двоих работать будешь. Вторую кроватку купишь завтра же. Серую, как стены. И без медведей.
Он кивнул, не поднимая головы. Его пальцы судорожно сжимали край кухонного стола, костяшки побелели. В комнате пахло подгоревшей смесью, а от окна тянуло стылым, тяжелым холодом. Елена пошла к себе в спальню. Предстоял тяжелый год, бесконечные бессонные ночи и двойные заботы на одну квартиру. Ей нужны были силы, а не запоздалые признания в ошибках и слезы бывшего мужа. Она закрыла дверь и выключила свет.
