Глава 24
— Дави их, Витя! — взревел Штырь, и этот крик, сорвавшийся на ультразвук, ввинтился в мозг не хуже пули. — Жми, с..а! Педаль в пол! Если встанешь — нам хана! И Ольке твоей хана! Жми-и-и!
Слово «Олька» сработало как детонатор. Страх, до этого парализовавший мышцы, вдруг выплеснулся чистой, незамутненной яростью. Виктор не просто нажал на газ — он буквально вдавил педаль в железный пол кабины, чувствуя, как подошва старого ботинка сопротивляется металлу.
Многолитровый дизель под полом отозвался яростным, захлебывающимся ревом. Огромный «КамАЗ», вздрогнув всем своим многотонным телом, рванул вперед. Воздух в системе зашипел, турбина взвыла, и приборная панель задрожала так, что, казалось, сейчас рассыплется на куски.
— А-а-а-а! — орал Штырь, вцепившись одной рукой в поручень, а другой — в дверную ручку.
Виктор видел, как исказились лица людей в масках. Они не ждали, что этот неповоротливый грузовик пойдет на верную смерть. Тот, что стоял первым, успел дать очередь — огненные вспышки на мгновение ослепили Виктора, а по лобовому стеклу, чуть выше его головы, расцвела паутина трещин. Но было уже поздно.
Удар был такой силы, что зубы Виктора клацнули друг о друга, едва не откусив кончик языка. Скрежет сминаемого металла перекрыл рев мотора. Тяжелый стальной бампер «КамАЗа», сваренный еще на совесть в советские времена, вошел в бок , как нож в масло.
Виктор почувствовал этот толчок всем телом. Сопротивление чужой машины передалось через руль, отозвавшись резкой болью в локтях и плечах. Казалось, это не металл рвется, а его собственные кости трещат под нагрузкой. Серый фургон отлетел в сторону, как консервная банка. Его развернуло, швырнуло юзом по ледяной каше, и он, беспомощно завалившись на бок, рухнул в кювет, подняв тучу снежной пыли.
Один из нападавших не успел отскочить. Его просто смело бортом, и Виктор на мгновение увидел в боковом зеркале темный комок, покатившийся по асфальту.
— Есть! — Штырь ударил кулаком по панели, лицо его горело нездоровым, лихорадочным восторгом. — Красава, Витя! Так их, чертей! Видал, как он улетел? Видал?!
Но Виктор не смотрел. Его руки, намертво вцепившиеся в руль, пытались удержать машину. «КамАЗ» после удара начало водить. Прицеп, груженный под завязку, жил своей жизнью — он пытался обогнать кабину, стремясь сложиться в смертельную петлю. Виктор лихорадочно работал рулем, чувствуя, как машина балансирует на грани между спасительным движением вперед и глубоким кюветом.
— Рано радуешься, — прохрипел он, едва переводя дух. — Смотри назад.
Штырь обернулся, прильнув к заднему стеклу кабины. Его ликование смыло в одно мгновение.
— Твою мать… Откуда еще один?
Из-за осевшего в кювете серого автобуса, прямо через снежные заносы, вылетел второй бусик — черный, мощный, с тонированными стеклами. Это была какая-то иномарка, «Форд» или «Мерседес», из тех, что в те годы считались признаком высшей касты или очень серьезных проблем. Фургон шел уверенно, его широкие колеса цеплялись за лед, а фары разрезали сумерки двумя хищными лучами.
— Прикройся! — Штырь нырнул под панель, и в ту же секунду по кабине хлестнуло.
Это не было похоже на киношный звук. Скорее, будто кто-то с силой швырнул горсть крупного гравия в жестяной таз. «Цок-цок-цок!» — пули дырявили тонкий металл двери, выбивая искры. Одно из боковых зеркал разлетелось в брызги, и Виктор потерял обзор по правую сторону.
— Они ж нас сейчас как кабана разделают! — Штырь лихорадочно полез во внутренний карман куртки. — Витя, гони! Всю дурь из него выжми! Если дотянем до развилки, там пост был заброшенный, может, зацепимся…
Он достал мобильник — тяжелый черный кирпич с толстой антенной. В те годы такая вещь стоила как половина этого «КамАЗа». Пальцы Штыря дрожали, он никак не мог попасть по кнопкам.
— Алло! Алло, Глеб! Слышишь меня?! — заорал он в трубку, перекрывая гул мотора и свист ветра из пробитых окон. — Нас зажали на тридцать втором километре! Да, таран был! Один списали, но тут второй… Черный фургон! Палят, как из пулеметов!
Виктор слышал из трубки только треск и отдаленный, ледяной голос, от которого мороз по коже шел сильнее, чем от сквозняка. Штырь слушал, бледнея на глазах. Его самоуверенность осыпалась, как старая штукатурка.
— Да… Да, Глеб. Я понял. Нет, Витя за рулем, живой пока… Понял. Сделаем.
Штырь убрал телефон и посмотрел на Виктора. В его взгляде не было сочувствия — только животный страх и решимость человека, которому не оставили выбора.
— Короче, так, стахановец. Глеб сказал: если груз не дойдет до Мыса к полуночи, Ольгу твою даже хоронить не будут. Просто в бетон закатают на стройке, и всё. И детей твоих… он найдет. Понимаешь?
Виктор ничего не ответил. Он просто закрыл глаза на долю секунды, вызывая в памяти лицо жены. Как она поправляет выбившийся локон, когда считает накладные. Как пахнет её халат — смесью больничного антисептика и домашнего уюта. Этот образ обжег его изнутри.
— Понял, — коротко бросил он. — Держись крепче.
Он переключился на пониженную, ловя момент, когда двигатель снова наберет обороты, и снова топнул по газу. «КамАЗ» ревел на пределе, из выхлопной трубы повалил черный, маслянистый дым, застилая дорогу преследователям.
Черный фургон не отставал. Он шел вплотную, пристраиваясь то слева, то справа, выискивая момент для обгона. Из его окон снова высунулись стволы. Вспышки выстрелов в наступающей темноте казались неестественно яркими.
— На, с..и! Получайте! — Штырь выхватил свой ТТ.
Он выбил локтем остатки бокового стекла со своей стороны. Холодный ноябрьский воздух ворвался в кабину, мгновенно выдувая остатки тепла. Штырь высунулся по пояс, паля назад. В тесном пространстве кабины выстрелы гремели оглушительно. Пороховые газы ели глаза, смешиваясь с запахом жженой резины и солярки.
— Витя, виляй! Не давай им прицелиться! — орал Штырь, перезаряжая пистолет.
Виктор крутил руль, бросая многотонную машину из стороны в сторону. Прицеп заносило, он подметал обочины, поднимая столбы грязного снега. Это была безумная пляска на льду. Одно неверное движение — и прицеп перевернет кабину, превратив их всех в кучу металлолома.
Впереди показался участок дорожных работ. Советский ремонт — бессмысленный и беспощадный. Бетонные блоки, расставленные в шахматном порядке, кучи щебня, наполовину припорошенные снегом, и ржавые остовы какой-то техники. Дорога сузилась до одной полосы.
— Вот сейчас… — прошептал Виктор. — Сейчас мы их отсечем.
Он направил грузовик прямо в узкий проход между блоками. Расстояние было — палец не просунешь. Штырь зажмурился.
Скрежет металла о бетон заставил Виктора вскрикнуть от боли в ушах. Правая сторона кабины ободралась, искры полетели снопом, но «КамАЗ» проскочил. Огромное колесо прицепа подпрыгнуло на куче щебня, машину подбросило, Виктор ударился головой о потолок, но удержал руль.
В зеркале (точнее, в том, что от него осталось с водительской стороны) он увидел, как черный фургон затормозил, упершись в блоки. Преследователи потеряли драгоценные секунды.
— Ха! Съели, уроды?! — Штырь снова ликовал, размахивая пистолетом. — Витя, ты бог! Я тебе клянусь, Глеб тебе такую премию выпишет — до конца дней икру ложками жрать будешь!
***
Виктору казалось, что он снова маленький, в своей деревне под Борисовом. Мать, еще молодая, в ситцевом платке, выпекает хлеб. Запах муки, теплого молока и сухих дров наполняет избу. Он тянет руку к румяной корочке, но вместо тепла его пальцы касаются льда. Хлеб превращается в серый ноябрьский снег, а лицо матери затягивается мутной пеленой, превращаясь в лицо Ольги — испуганное, с широко раскрытыми глазами, катящееся куда-то в бездну за окном черного «Мерседеса».
Виктор дернулся и тут же захлебнулся от крика, который застрял в горле колючим комом.
Боль пришла не сразу. Сначала это было странное чувство онемения, будто левую руку отлежали во сне. Но стоило ему пошевелиться, как в плечо словно вогнали раскаленный добела лом. Жар полыхнул так сильно, что на мгновение перед глазами всё стало ярко-белым. Он судорожно вдохнул, и легкие обожгло ледяным воздухом, пропитанным едкой гарью, парами солярки и чем-то приторно-сладким — запахом собственной крови.
— Живой… — услышал он надтреснутый, хриплый шепот.
Виктор с трудом разлепил веки. Правый глаз не открывался — его залило чем-то липким. Левым он видел мир через паутину трещин на лобовом стекле. Кабина «КамАЗа» замерла под нелепым углом. Морда грузовика уткнулась в глубокий сугроб на дне кювета, и теперь свет фар бил в рыхлую снежную стену, создавая вокруг сюрреалистичное, слепящее сияние.
Рядом, скорчившись на полу под приборной панелью, сидел Штырь. Его лицо, обычно наглое и лоснящееся, сейчас напоминало маску из серой бумаги. Губа была разбита, по подбородку текла темная струйка. В руках он всё еще сжимал пистолет, но руки эти ходили ходуном, выбивая мелкую дробь о железный кожух моторного отсека.
— Витя… Витя, ты как? — Штырь потянулся к нему, но тут же отпрянул, услышав снаружи хруст снега под тяжелыми ботинками.
— Уйди… — выдохнул Виктор. Каждое слово давалось с трудом, будто он ворочал во рту камни. — Где они?
— Окружили, с..и, — Штырь всхлипнул, и в этом звуке не было ничего от того дерзкого бандита, который час назад издевался над Виктором. — Телефон… Глеб не отвечает. Труба сдохла, Витя. Мы одни тут. Совсем одни.
Снаружи раздался голос — спокойный, холодный, лишенный всяких эмоций. Так говорят люди, которые точно знают, что победа уже у них в кармане.
— Эй, в коробке! Кончайте цирк. Выходите по одному, руки за голову. Будете дергаться — сожжем вместе с железом. У нас «муха» есть, нам не жалко.
Виктор почувствовал, как внутри него что-нибудь окончательно оборвалось. «Муха» — реактивный гранатомет. Если они жахнут по кабине, от них и мокрого места не останется. А в кузове — груз. Тот самый груз, за который Глеб обещал жизнь Ольги.
— Слышишь, Витя… — Штырь вцепился в его правую, здоровую руку. Пальцы у него были ледяные. — Не выдавай меня. Скажи, что я просто пассажир. Скажи, что я не при делах. Пожалуйста, Витя… У меня тоже семья, мать в Рязани…
Виктору захотелось плюнуть ему в лицо, но во рту было сухо, как в пустыне. Этот человек, который только что угрожал его матери, теперь скулил, как побитый пес.
— Заткнись, — бросил Виктор. — Пистолет спрячь. Убьют же.
— Не могу… я не могу… — Штырь лихорадочно оглядывался.
Стекло со стороны пассажира внезапно разлетелось в мелкую крошку — его выбили прикладом. В проеме показалось дуло автомата, а следом — лицо в черной маске.
— Вылазь, гнида! — рявкнул боевик. — Живо!
Штырь закричал, закрывая голову руками. Его вытащили из кабины за шиворот, как мешок с тряпьем. Послышались глухие удары, вскрики и звук падения тела на мерзлую землю.
Виктор остался один в тишине кабины. Двигатель больше не гудел, и теперь он слышал, как тикают остывающие детали машины. «Кап… кап… кап…» — это антифриз капал на снег из пробитого радиатора. Или это его жизнь вытекала через дыру в плече?
Дверь с его стороны со скрежетом распахнулась. Холодный ветер ударил в лицо, заставляя сознание проясниться. Перед ним стоял человек. Он не был в маске.
— Водитель? — спросил он. Голос был негромким, но Виктор услышал его отчетливо.
— Да, — Виктор попытался выпрямиться, но боль в плече тут же напомнила о себе острой вспышкой. Он охнул и повалился на руль.
— Не дергайся. Пуля в плече — это не смертельно, если не истечешь кровью за ближайший час, — человек в пальто оглядел кабину, задержав взгляд на окровавленной фотографии детей на полу. — Семья — это серьезно. Ради семьи люди делают глупости. Например, везут то, что им не принадлежит.
Он протянул руку и поднял фотографию. Аккуратно отряхнул её от осколков стекла, посмотрел на снимок и положил в карман своего дорогого пальто.
— Я — Мирон. Ты, наверное, слышал это имя, если Глеб хоть немного тебя просветил. Хотя Глеб… он всегда был жадным и недальновидным. Нанимать гражданского водилу на такой рейс — это даже для него перебор.
Виктор смотрел на Мирона, пытаясь понять: это конец или только начало нового круга ада? Имя Мирона он слышал. В городке шептались, что это единственный человек, которого по-настоящему опасается Глеб. «Спортсмены», «афганцы», железная дисциплина и никакой лишней суеты.
Витя выполз из кабины. С другой стороны боевики вытаскивали Штыря. Виктор с трудом держался на ногах, пытался оглядеться и оценить масштаб катастрофы. Он повернул голову влево и свет тут же померк. Виктор упал на снег…
