Глава 36
Город жил слухами. Они расползались по очередям у ларьков, по тесным кухням пятиэтажек, по прокуренным кабинетам автобазы. Имя Виктора Смирнова теперь знали все. История дальнобойщика, который в одиночку пошел против Глеба — человека, державшего в страхе половину области — превратилась в городскую легенду. Кто-то говорил, что Виктор лично передушил четверых охранников, кто-то божился, что видел, как он в упор расстрелял Глеба из автомата. Но суть оставалась неизменной: простой мужик, работяга, совершил то, на что не решались ни милиция, ни конкуренты. Он отомстил за жену.
Прошло три дня с тех пор, как за Виктором Смирновым захлопнулась тяжелая железная дверь камеры изолятора временного содержания.
***
В ИВС пахло так же, как и везде в казенных домах того времени: старым мазутом, хлоркой, гнилой капустой и дешевым табаком «Прима». Стены камеры были выкрашены в мерзкий темно-зеленый цвет, который при тусклом свете единственной лампочки под потолком казался почти черным.
Виктор сидел на жестких нарах, прислонившись затылком к холодному кирпичу. Левое плечо ныло — мороз и сырость подвала вытягивали из раны остатки тепла. Но эта боль была привычной, понятной. Она была честной. В отличие от того, что происходило в кабинете следователя.
— Смирнов! На выход! — лязгнул засов. Дежурный сержант, молодой парень с заспанным лицом, неприязненно зевнул. — Давай, , заждались тебя. Савостин сегодня злой, как черт.
Виктор молча встал. Он похудел за эти дни, лицо осунулось, обросло колючей щетиной, но взгляд остался тем же — прямым и тяжелым. Его вели по длинному коридору, где под ногами хлюпала грязная вода, а в воздухе висели клубы пара от лопнувшей трубы отопления.
В допросной было накурено так, что слезились глаза. Макар Савостин сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним высилась гора окурков в жестяной банке из-под индийского кофе. Увидев Виктора, он даже не поднял головы.
— Садись, — глухо бросил следователь. — Куришь?
— Нет, — ответил Виктор, присаживаясь на прикрученный к полу стул. — В больнице отвык.
Савостин наконец поднял взгляд. Его глаза были красными от бессонницы, помятая рубашка расстегнута на три пуговицы, а галстук съехал набок.
— Значит так, Смирнов. Давай еще раз. По буквам. Потому что у меня терпение на исходе.
Он достал из папки протокол, жирно подчеркнул что-то ручкой.
— Четвертые сутки пошли. Мои люди перекопали всю базу в Сосновом бору. Мы нашли там гильзы. Мы нашли там кровь четырех разных групп. Мы нашли четверых «быков» Глеба в лесополосе — все «двухсотые», упакованы грамотно. Но Глеба там нет. Понимаешь, Витя? Нет трупа.
— Я вам всё сказал, — голос Виктора звучал ровно, почти безжизненно. — Я в него стрелял. В подвале. В упор. Всю обойму выпустил.
— Стрелял, — Савостин сорвался на крик, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Хорошо, стрелял! Где тело?! Ты говоришь: «Я его вытащил, погрузил в машину и увез». В какую машину, Смирнов? Лом божится, что привез тебя к повороту и ждал. Багажник у него чистый, ни кровинки, ни ворсинки. Ты что, этого кабана на себе пять километров по сугробам тащил до свалки?
— Не помню я, — Виктор медленно покачал головой. — У меня в голове шум стоял. Ярость. Боль в плече. Помню только, как тащил что-то тяжелое. Как в кучу мусора бросил. А куда именно… Ночь, метель. Свалка ваша городская — это ж гектары гнилья. Ищите.
Савостин вскочил и начал мерить комнату шагами, от угла к углу. Каждое его движение было нервным, дерганым.
— «Ищите»! Ты хоть понимаешь, в какой я жо…?! — он остановился прямо перед Виктором, нависая над ним. — Нет тела — нет дела об убийстве Глеба. Понимаешь? У меня висит покушение, у меня висит разбой, у меня висят четыре жмурика из его охраны, а самого «короля» нет! Сверху звонят каждые два часа. Область на ушах! Если Глеб жив и просто залег на дно — нам всем крышка. Если ты его спрятал… то зачем? Кого ты прикрываешь, Смирнов? Мирона?
Виктор посмотрел следователю прямо в глаза. В этом взгляде не было страха, только бесконечная усталость.
— Никого я не прикрываю, гражданин начальник. Глеб убил мою жену. Я убил Глеба. Это вся правда. А где его туша гниет — мне плевать. Хоть собаки пусть доедают.
— С..а… — прошипел Савостин, отворачиваясь к окну. — Ты ведь не один там был. Не мог ты, водила, четверых профи в кашу превратить без царапины. Кто тебе помогал? Мироновские пацаны? Седой там был?
Виктор промолчал. Это было молчание, об которое Савостин бился четвертый день, как муха о стекло. Следователь понимал, что Смирнов — это кремень. Его не запугаешь пресс-хатой, не купишь обещаниями. Для Виктора Смирнова жизнь закончилась на том самом пороге квартиры, а всё, что сейчас происходит — лишь затянувшийся эпилог.
— Уведите его! — рявкнул Савостин дежурному. — Обратно в камеру! И чтобы ни передачек, ни адвокатов! Пусть гниет!
Виктора вывели. Савостин бессильно опустился на стул и снова закурил. Он знал, что если в ближайшие сутки тело не найдется, Глеба объявят в федеральный розыск как пропавшего, а дело против Смирнова превратится в юридическую кашу, которую будет очень сложно проглотить руководству.
***
В квартире Смирновых на окраине города было непривычно. Тетка Елена, двоюродная сестра Виктора, приехавшая из поселка, уже обжилась. Она была женщиной крепкой, из тех, что «в горящую избу», и горе в этой семье она приняла как свое.
— Ешьте, соколики, ешьте, — приговаривала она, накладывая мальчишкам добавку. — Силы нужны. Отец скоро вернется, вот увидите. Он у вас герой, за мамку заступился.
В кухне тетка Елена гремела посудой. Слышно было, как она вполголоса ворчит на капризную конфорку, которая никак не хотела зажигаться с первого раза.
— Леська, ну чего ты там застыла? — Елена заглянула в комнату, вытирая руки о передник. — Иди хоть чаю попей. Совсем прозрачная стала, одни глаза остались.
— Не хочу я чаю, теть Лен, — Олеся не обернулась. — Как вы думаете, ему там холодно?
Елена вздохнула, привалившись плечом к косяку. Она знала, о ком спрашивает племянница. В ИВС города «холодно» — это было самое мягкое слово. Там стены промерзали насквозь, а от железных нар тянуло могильной сыростью.
— Витька-то? Да он кремень, Лесь. Он и в тундре не замерзнет. Ты об отце не беспокойся, он мужик тертый. Ты о себе думай. В школу завтра пойдешь, нельзя пропускать. Мама бы не одобрила…
При упоминании матери в комнате словно еще похолодало. Олеся вздрогнула. Слово «мама» теперь кололо сердце, как осколок льда.
— Школа… — Олеся наконец отошла от окна. — Там все шепчутся, теть Лен. Все смотрят так, будто я из кунсткамеры. «Дочка того самого Смирнова». Вчера Сашка из параллельного подошел, спросил — правда ли, что папа человека в мясорубку засунул?
— Ироды… — Елена всплеснула руками. — Ничего святого у людей. Ты не слушай их, девка. Папа твой… он за правду пострадал. А Глеб этот… собаке собачья смерть. Прости господи за такие речи.
Они прошли на кухню. На столе стояла тарелка с сушками и початая банка варенья. Тусклая лампочка под потолком нервно подмигивала, предвещая скорое отключение света
— Весь город гудит, — продолжала Елена, разливая заварку. — Сегодня в магазине стояла, так продавщица, Зинка, говорит: «Молодец твой брат, Елена. Хоть один мужик нашелся, который эту нечисть приструнил». Говорят, Савостин из штанов выпрыгивает, труп ищет. А нету трупа. Витька-то наш хитрый, он его так припрятал, что вовек не найдут.
Олеся молчала. Она помнила лицо отца в ту последнюю ночь. Ей было страшно от мысли, что её добрый, вечно пахнущий соляркой и табаком папа действительно мог сотворить такое.
Вдруг в коридоре раздался звонок. Резкий, настойчивый, он прорезал тишину квартиры, как бритва. Елена вздрогнула, едва не выронив чайник.
— Кто это? — прошептала она, бледнея. — Опять из милиции? Или эти… из банды?
— Я посмотрю, — Олеся встала.
— Куда?! Сядь! — Елена преградила ей путь. — Мало ли кто там… Сейчас время такое — дверь открывать, всё равно что в клетку к тигру лезть.
— Теть Лен, у нас брать нечего, кроме старого телевизора. Открою.
Олеся вышла в прихожую. Она чувствовала странное спокойствие. После смерти матери и ареста отца страх атрофировался, сменившись каким-то холодным безразличием к собственной судьбе. Она подошла к двери и, не спрашивая «кто там», щелкнула тяжелым засовом.
На пороге стоял мужчина.
Он не был похож на милиционера — те обычно носили серые, плохо сидящие куртки и пахли казенным табаком. Этот человек выглядел иначе. Дорогое темно-синее пальто, кашемировый шарф, норковая шапка, сдвинутая чуть на затылок. Лицо его было спокойным, почти интеллигентным, если бы не глаза — внимательные, холодные и очень глубокие, как колодезная вода. В руках он держал обычный полиэтиленовый пакет из тех, что тогда называли «дорогими» — с изображением какой-то заграничной красотки.
— Добрый вечер, — голос у мужчины был негромкий, ровный. — Ты Олеся Смирнова?
— Да, — девочка смотрела на него снизу вверх, не отступая. — Что вам нужно?
— Я пришел передать вещь. Твоему отцу она сейчас не пригодится, а вам — в самый раз.
Из кухни высунулась Елена, сжимая в руке кухонный нож — на всякий случай.
— Вы кто такой? — хрипло спросила она. — Чего надо в такое время?
Мужчина даже не взглянул на неё. Он продолжал смотреть на Олесю, и в его взгляде на мгновение мелькнуло нечто похожее на уважение.
— Я просто почтальон, — он едва заметно улыбнулся одними углами губ. — Передай отцу привет. Скажи — от Мирона.
Он протянул Олесе пухлый коричневый конверт, который достал из пакета. Конверт был заклеен широким скотчем и ощущался в руке удивительно тяжелым.
— Папа в тюрьме, — сказала Олеся, не сводя с него глаз. — Если вы хотите его видеть…
— Я знаю, где он. И я знаю, почему он там. Позаботься о братьях, Олеся. Ты теперь большая.
Мужчина слегка коснулся пальцами козырька своей шапки, развернулся и быстро зашагал вниз по лестнице. Его шаги были почти бесшумными. Олеся стояла в открытых дверях, глядя, как его фигура растворяется в темноте подъезда.
— Ну? Чего стоишь? Закрывай! — Елена подскочила к ней, захлопнула дверь и провернула ключ на два оборота. — Кто это? Какого Мирона? Господи, Витька… во что же ты влип-то по-настоящему?
Они вернулись на кухню. Конверт лежал на клеенке стола — коричневый, невзрачный, но от него словно исходил какой-то жар.
— Не открывай, — Елена задрожала. — Вдруг там… вдруг там что нехорошее? Савостин узнает — затаскает! Скажет, Смирновы от бандитов подношения принимают.
— Теть Лен, нам уже терять нечего, — Олеся взяла со стола нож, которым Елена только что собиралась обороняться, и аккуратно подцепила край скотча.
Конверт поддался. Олеся заглянула внутрь и замерла. Её лицо, и без того бледное, стало прозрачным, как воск.
— Что там? Бомба? — Елена вытянула шею.
Олеся молча перевернула конверт. На старую клеенку, рядом с тарелкой сушек, с глухим, сочным шуршанием упали три толстые пачки.
Это не были рубли. Это были доллары. Яркие, зеленые. Каждая пачка была перехвачена широкой банковской лентой с непонятными печатями. На верхних купюрах строго смотрел Бенджамин Франклин.
В кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как в углу скребется мышь. Елена схватилась за сердце и медленно опустилась на табурет.
— Матерь божья… — прошептала она. — Это же… это же сколько здесь?
Олеся взяла одну пачку в руки.
— Тут тридцать тысяч, теть Лен, — голос девочки был удивительно спокойным. — Долларов.
Сумма была не просто огромной. Она была нереальной. На эти деньги можно было купить пять таких квартир. Или уехать на край света. Или… или купить свободу человеку.
— Спрячь! — вдруг вскрикнула Елена, вскакивая. — Спрячь немедленно! Если менты придут с обыском — нам всем конец! Скажут, Витька Глеба за деньги убрал! За наемника его посчитают! Ой, беда… ой, мамочки!
— Тише вы! — Олеся шикнула на тетку. — Мальчиков разбудите.
— Да как тут тише?! Тридцать тысяч баксов на столе лежат! Витька… за что такие деньги-то? Мирон этот… кто он?
— Мирон — это тот, кто забрал папин груз, — Олеся методично складывала пачки обратно в конверт. — Папа говорил, что Мирон — враг Глеба. Видно, папа сделал для него что-то очень важное. Сделал то, чего этот Мирон сам не мог. Или не хотел.
— Это кровавые деньги, Леська, — Елена зарыдала, закрыв лицо руками. — На них кровь Глеба. И папина судьба. Нельзя их брать! Давай их… давай их в милицию отнесем! Скажем — подкинули!
Олеся посмотрела на тетку взглядом, от которого той стало не по себе. В этом взгляде больше не было ребенка.
— В какую милицию, теть Лен? Савостину? Чтобы он их себе в сейф положил и новую «девятку» купил? А папа так и сидел бы? Нет. Эти деньги нам Мирон дал не просто так. Это… это страховка. Для нас. Чтобы мы не сдохли с голоду, пока папа там. Чтобы я могла адвоката найти хорошего, не из тех, что в суде спят. Чтобы братья мои не знали, что такое пустой холодильник.
— Но если узнают…
— Не узнают. Если вы будете молчать. И я буду молчать.
Олеся заклеила конверт остатками скотча. Она чувствовала, как вместе с этой тяжестью в её руки перешла и огромная ответственность. В девяностые годы такие деньги могли спасти, а могли и погубить всю семью за одну ночь.
— Я их спрячу, — сказала она. — У мамы в шкафу есть старая коробка с зимней обувью. Туда никто не заглянет. А вы… вы живите как жили. И не вздумайте в магазине лишнего покупать. Копейка к копейке, как раньше. Поняли?
Елена только кивнула, вытирая слезы краем фартука. Она смотрела на племянницу и не узнавала её. Перед ней стояла хозяйка дома. Стальная. Как Виктор.
***
А в это время, в трех километрах отсюда, в камере №14 городского ИВС, Виктор Смирнов сидел на голых досках нар. Спать не хотелось. Сквозь узкое окно-«ресничку» пробивался тусклый свет уличного фонаря. Виктор смотрел на свои руки — мозолистые, с въевшейся под ногти соляркой.
Он думал о Савостине. Сегодняшний допрос был тяжелым. Следователь потерял самообладание, брызгал слюной, обещал сгноить Виктора в «пресс-хате», если тот не укажет место на свалке.
— Нет тела — нет дела, Смирнов! — орал Савостин. — Ты понимаешь, что ты меня под монастырь подводишь?! Мне труп нужен! Дай мне труп, и я переквалифицирую на «самооборону» или «превышение»! Я тебе срок скощу!
Виктор молчал. Он знал, что Савостин врет. Труп Глеба был нужен следователю только для того, чтобы отчитаться перед своими хозяевами в погонах и закрыть вопрос окончательно. Глеб был слишком многим должен, и слишком многие хотели быть уверенными, что он действительно мертв.
«Ищи, начальник, ищи», — думал Виктор. — «Свалка большая. Снег глубокий. А Мирон умеет прятать концы в воду… или в мусор».
Он не знал о конверте. Он не знал, что Мирон сдержал свое негласное обещание «позаботиться о семье». Виктор просто верил, что поступил правильно. Он защитил своих детей единственным доступным ему способом. Он уничтожил волка, который загрыз его голубку.
Где-то в коридоре загремели ключи.
— Спите, Смирнов, — раздался голос дежурного. — Завтра опять в цирк поедешь. Савостин тебе очную ставку готовит.
Виктор закрыл глаза. Перед ним снова возникло лицо Ольги. Теперь она улыбалась. Она была в том самом синем платье, которое он подарил ей на десятилетие свадьбы.
— Витенька, — шептала она. — Всё будет хорошо. Ты только держись.
— Держусь, Оля, — пробормотал он в темноту камеры. — Держусь.
***
Олеся засунула конверт в старый мамин сапог, набитый газетами. Руки её всё еще дрожали, но в голове была удивительная ясность. Она вернулась на кухню, где Елена продолжала сидеть, глядя в одну точку.
— Теть Лен, идите спать. Завтра рано вставать. Маленький опять в садик не захочет, капризничать будет.
— Да как тут спать, Леська… — Елена подняла на неё глаза. — Как мы с такими деньгами жить-то будем? Ведь они пахнут… они смертью пахнут.
— Они жизнью пахнут, — отрезала девочка. — Жизнью папы. И нашей. Мирон — он ведь тоже человек, хоть и страшный. Он понял, что папа за него пошел под пули. Это долг, теть Лен. А долги надо отдавать.
Олеся выключила свет на кухне. А Савостин в своем кабинете всё еще листал дело Смирнова, нервно грызя кончик ручки…
