Глава седьмая. Лёд
Январь сковал землю намертво. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а вода в колодцах покрывалась коркой за ночь. Дым из печных труб поднимался ровными столбами — ни ветерка.
В больнице было пусто.
Местные не приходили. Лучше умереть дома, чем лечиться у предательницы. Глафира Петровна, та самая, что приходила летом с давлением, — померла на прошлой неделе. Говорят, отёк лёгких. Могла бы жить, если бы пришла вовремя.
Не пришла.
Немцы и итальянцы приходили — с обморожениями, с простудами, с кишечными расстройствами. Нина лечила их молча, механически. Бинтовала, давала таблетки, мазала мазью.
Враги.
Теперь — единственные, кто к ней приходил.
Колька жил у Прасковьи Ильиничны, дальней родственницы на другом конце города. Старая бабка, глухая наполовину, но с добрым сердцем.
Не заходил.
Нина видела его однажды — на Базарной улице. Шёл мимо, голова опущена, руки в карманах. Она окликнула — он не обернулся. Ускорил шаг, свернул в переулок.
Исчез.
Её мальчик. Её Колька.
Чужой теперь.
Связь с партизанами оборвалась.
Через третьи руки — через бабу Дусю, которая всё ещё приходила мыть полы — передали записку. Клочок бумаги, карандашом, почерк незнакомый.
«Нине не верим. Связь прекращаем. Т.М.»
Тихон Матвеич.
Нина прочитала, сожгла над свечой.
Не верят. Правильно делают. Она бы тоже не поверила.
Только от этого не легче.
Митя окреп. Жар не возвращался, кашель прошёл. Рана зажила полностью — только шрам остался, багровый, в ладонь длиной.
По ночам, когда больница пустела, он поднимался из подвала. Ходил по коридору, разминал ногу, делал упражнения. Готовился.
— Когда? — спрашивал он каждый вечер.
— Скоро, — отвечала Нина. — Черных обещал.
Но вестей от Черных не было. Связь оборвана. Она — изгой. Предательница.
Никто не придёт.
Вечером сидели в подвале. Свеча горела тускло, тени плясали по стенам.
— Расскажи о себе, — попросила Нина. — О настоящем себе. Не о Мите — об Алексее Гордееве.
Он помолчал. Потом заговорил — тихо, медленно:
— Родился в Москве. Отец — инженер на заводе, мать — учительница. Обычная семья. До войны учился в институте, на историческом. Хотел стать археологом.
— Археологом?
— Да. — Он усмехнулся. — Копаться в земле, искать черепки. Глупая мечта, да?
— Не глупая.
— Потом началась война. Ушёл добровольцем. Попал в разведку — языки знал, немецкий и польский. Год на фронте. Три заброски в тыл. Дважды ранен.
— А семья?
— Отец погиб в сорок первом. Ополчение, под Москвой. Мать — не знаю. Последнее письмо было в октябре. Писала, что эвакуируется в Казань. С тех пор — ничего.
Молчание.
— А ты? — спросил он. — Расскажи о себе. О настоящей Нине.
Она пожала плечами.
— Нечего рассказывать. Родилась здесь, в Россоши. Училась в медучилище в Воронеже. Вернулась — работала в больнице. Вышла замуж. Овдовела. Вот и вся история.
— Муж?
— Иван. — Голос дрогнул, но только на мгновение. — Погиб под Смоленском, в июне сорок первого. Мы были женаты три года.
— Любила его?
— Любила. — Она посмотрела на него. — Очень любила.
Тишина.
— Когда наши придут, — сказал Митя, — я всё расскажу. Про тебя. Про то, что ты сделала. Правду расскажу.
— Если доживём.
— Доживём. — Он взял её руку. — Обязательно доживём.
Она не убрала руку. Сидели молча, в темноте, двое людей в одной лодке.
На следующий день пришёл Вебер.
Без предупреждения — просто вошёл в кабинет, сел на стул, положил фуражку на стол.
— Фрау Савченко. Нам нужно поговорить.
Она стояла у шкафа с медикаментами. Не двинулась.
— Слушаю, герр гауптман.
— Партизаны переместились. — Голос ровный, деловой. — Мои люди проверили все известные точки. Пусто. Они ушли.
— Мне об этом ничего не известно.
— Разумеется. — Он улыбнулся — холодно, расчётливо. — Но вы можете узнать. У вас есть… связи.
— Были. — Она пожала плечами. — После того, как я пришла к вам, — больше нет. Меня больше не водят.
Вебер помолчал. Побарабанил пальцами по столу.
— Мне нужны новые координаты, фрау Савченко. Неделя сроку.
— Я не могу…
— Можете. — Голос стал жёстче. — Найдите способ. Иначе…
Он не договорил. Встал, взял фуражку.
— Неделя, фрау Савченко. Я жду.
Ушёл.
Нина осталась одна. Стояла у окна, смотрела на пустую площадь.
Неделя. Что она может узнать за неделю? Ничего. Связь оборвана, люди отвернулись. Никто ей не скажет ни слова.
А если не узнает — что тогда?
Три дня прошли в молчании.
Нина работала — механически, бездумно. Перевязывала, лечила, записывала в журнал. Вечерами спускалась к Мите, приносила еду, сидела рядом. Не разговаривали почти — всё уже было сказано.
На четвёртый день — стук в дверь.
Вечер, темно уже. Кто?
Подошла к двери.
— Кто там?
Тишина. Потом — голос. Тихий, срывающийся:
— Тётя Нина… Это я. Колька.
Сердце ёкнуло. Распахнула дверь.
Колька. Худой, бледный, глаза запавшие. На щеках — следы слёз.
— Колька…
Он шагнул через порог. Остановился. Смотрел на неё — и в глазах было что-то новое. Не ненависть. Что-то другое.
— Тётя… — голос сорвался. — Я знаю. Что ты не предательница.
Тишина.
— Откуда?
— Дед Тихон рассказал. — Губы дрожали. — Перед смертью.
Земля качнулась под ногами.
— Перед смертью?
— Немцы его расстреляли. Сегодня утром. На площади.
Нина схватилась за дверной косяк. В глазах потемнело.
Тихон Матвеич. Старик с седой бородой, с умными глазами. Пасечник. Связной. Друг.
Расстреляли.
— Как… — голос не слушался. — Как это случилось?
— Не знаю. — Колька шмыгнул носом. — Говорят, нашли что-то у него на пасеке. В ульях. Кто-то донёс.
Лисицын. Это мог быть только Лисицын.
— Перед расстрелом… — Колька замялся. — Перед расстрелом он попросил, чтобы меня позвали. Сказал — Кольке передайте, важное. Меня пустили. На минуту.
Тишина.
— Он сказал… — Колька поднял глаза. — Он сказал, что ты им жизни спасла. Партизанам. Что лагерь пустой был, когда немцы пришли. Что ты предупредила. Он знал, тётя. Всё время знал.
Нина стояла, держалась за косяк. Ноги не держали.
— Он просил передать… — Колька всхлипнул. — Что прощает тебя. И что ты правильно сделала.
Молчание.
Потом — слёзы. Первые за много месяцев.
Она обняла Кольку — крепко, отчаянно. Он не отстранился. Прижался к ней, уткнулся лицом в плечо.
— Тётя… Прости меня. Я думал… Я думал, ты правда…
— Тихо, Колька. Тихо. Всё хорошо.
Стояли так — долго, в темноте, в холодных сенях. Плакали оба.
Позже, в комнате, рассказала ему всё.
Про Митю — про раненого в подвале. Про операцию в партизанской землянке. Про месяцы ожидания. Про Вебера. Про пустой лагерь.
Колька слушал молча. Глаза — огромные, тёмные.
— Он там? Сейчас?
— Там. В подвале.
— Можно посмотреть?
Она кивнула. Повела его вниз.
Митя сидел на ящике, ждал. Увидел Кольку — встал.
— Здравствуй.
— Здравствуйте. — Колька смотрел на него — внимательно, серьёзно. — Вы тот самый? Разведчик?
— Тот самый.
— Тётя говорила, вы важную информацию несёте. К нашим.
— Несу. — Митя кивнул. — Если дойду.
Молчание.
— Дойдёте, — сказал Колька. — Обязательно дойдёте.
Поднялись наверх. Колька сел на свою койку — ту самую, на которой не спал уже месяц.
— Тётя Нина…
— Что?
— Я больше не уйду. Я с тобой останусь.
Она села рядом. Обняла его за плечи.
— Хорошо, Колька. Хорошо.
За окном выла метель. Снег бился в стёкла.
Но в комнате было тепло.
Неделя прошла. Вебер не появлялся.
Говорили — занят. Говорили — допрашивает кого-то. Говорили — готовит облаву.
Ждала. Каждый день ждала — стука в дверь, повестки, ареста.
Не дождалась.
На восьмой день — новость. Страшная, радостная, невозможная.
Канонада.
Сначала далеко, на востоке — глухой рокот, как гром. Потом ближе, отчётливее. День и ночь, без перерыва.
Фронт.
Наши наступают.
Город загудел. Немцы и итальянцы засуетились — собирали вещи, грузили машины, жгли документы. Дым поднимался над комендатурой — чёрный, жирный.
В больницу перестали приходить. Совсем.
Стояла у окна и смотрела.
По улице проезжали грузовики, набитые солдатами. Пешие колонны тянулись на запад — серые шинели, понурые лица. Офицеры в легковых машинах. Мотоциклы.
Бегут.
Враги бегут.
Вечером пришёл Вебер.
Последний раз.
Стоял в дверях — без фуражки, шинель расстёгнута, лицо серое.
— Фрау Савченко. Координаты.
— У меня нет координат, герр гауптман.
— Я знаю. — Он шагнул внутрь. Голос хриплый, злой. — Но у вас есть племянник. И я могу забрать его с собой. В гестапо. Сегодня.
Сердце сжалось. Но голос — ровный, спокойный:
— Вам сейчас не до племянников, герр гауптман. Канонада слышите? Это Красная Армия. Завтра они будут здесь.
— До завтра много времени.
— Мало. — Она шагнула к нему. — И вы это знаете. Вам нужно уезжать. Сейчас. Пока дороги открыты.
Он смотрел на неё — долго, тяжело. Потом усмехнулся.
— Вы умная женщина, фрау Савченко. Я это всегда знал.
Повернулся. Пошёл к двери.
На пороге остановился.
— Мы ещё увидимся.
— Не думаю.
Ушёл.
Закрыла дверь. Привалилась к стене.
Колька выглянул из комнаты — бледный, глаза огромные.
— Тётя…
— Всё хорошо, Колька. Он уехал. Больше не придёт.
— А если вернётся?
— Не вернётся. — Она взяла его за руку. — Завтра, Колька. Завтра всё закончится.
Той ночью Митя решил уходить.
— Нина, я должен. Если меня найдут здесь — конец всем. А фронт близко. Доберусь.
— Как? Метель, мороз. Ты замёрзнешь.
— Не замёрзну. Я разведчик. — Он улыбнулся. — Справлюсь.
Она смотрела на него — худого, бледного, с упрямыми серыми глазами.
Четыре месяца. Четыре месяца он прожил в её подвале. Четыре месяца она кормила его, лечила, прятала. Рисковала жизнью — своей, Колькиной.
Теперь — уходит.
— Митя… — Голос дрогнул. — Алёша…
Он взял её руки. Сжал.
— Я вернусь. Когда война кончится — вернусь. Обещаю.
— Война может идти ещё долго.
— Значит, буду ждать долго. — Он наклонился, коснулся губами её лба. — Спасибо тебе. За всё.
Молчание.
— Иди, — сказала она. — Иди, пока темно.
Он надел шинель — ту самую, в которой его принесли, только выстиранную, заштопанную. Шапку. Валенки.
У двери обернулся.
— Нина.
— Да?
— Когда наши придут — скажи им правду. Всю правду. Они поймут.
— Скажу.
Он открыл дверь. Шагнул в метель.
Через минуту — исчез. Растворился в белой мгле.
Осталась стоять на крыльце. Смотрела в темноту.
Колька подошёл, встал рядом.
— Дойдёт?
— Дойдёт. Он сильный.
— А мы?
Она положила руку ему на плечо.
— И мы дойдём. Вместе.
Два дня.
Два дня канонады, стрельбы, взрывов. Два дня немцы и итальянцы бежали через город — колонна за колонной, машина за машиной.
Нина и Колька сидели в подвале больницы. Ждали.
На третий день — тишина.
Страшная, звенящая тишина.
Потом — голоса. Русская речь. Грубоватый солдатский говор. Смех.
— Колька… — Она схватила его за руку. — Слышишь?
Он кивнул. Глаза — огромные, светлые.
— Наши, тётя. Наши пришли.
Поднялись наверх. Вышли на крыльцо.
Солдаты в белых полушубках шли по улице. Танки с красными звёздами на башнях. Грузовики, пушки, повозки.
Красная Армия.
Шестнадцатое января 1943 года.
Освобождение.
