Глава 6. Цена
Декабрь ударил морозом. Чёрная Калитва схватилась льдом, и по ночам в тишине слышался треск — лёд ломался, расходился трещинами, снова смерзался.
Вывод Мити отложили.
Черных передал через Тихона Матвеича: «Немцы усилили патрули. Дороги перекрыты. Ждите.»
Ждать. Опять ждать.
А в подвале — беда.
Митя слёг на второй день декабря. Жар вернулся — внезапно, страшно. К вечеру метался на топчане, сбрасывал одеяло, бормотал что-то невнятное.
Нина спустилась с фонарём, пощупала лоб. Горячий, как печка. Рана? Нет, рана чистая, затянулась почти полностью. Тогда что?
Простуда. Подвал сырой, холодный, топить нельзя — дым заметят. Он лежал там месяцами, в темноте, в холоде. Удивительно, что раньше не свалился.
— Митя. Слышишь меня?
Глаза открылись — мутные, блуждающие.
— Товарищ капитан… — голос сиплый, чужой. — Координаты переданы… Третий сектор… Батарея на высоте…
Она зажала ему рот ладонью.
— Тихо. Тихо, Митя. Это я. Нина.
Он смотрел сквозь неё. Не узнавал.
— …двадцать орудий… калибр сто пятьдесят… позиции замаскированы…
— Замолчи! — Шёпот, страшный шёпот. — Замолчи, ради бога!
Наверху — шаги. Тяжёлые, размеренные. Ночной патруль.
Митя дёрнулся под её рукой, попытался что-то сказать. Она прижала ладонь сильнее.
Шаги остановились. Прямо над головой.
Стук в дверь — громкий, требовательный.
— Фрау! Открывайте!
Сердце остановилось. Потом забилось — быстро, бешено.
— Сейчас! — крикнула она. — Иду!
Поднялась по ступенькам, задвинула засов на двери подвала. Выдохнула. Открыла входную дверь.
Двое немецких солдат. Фонари, автоматы, пар изо рта.
— Что случилось? — спросила Нина. Голос сонный, недовольный. Хорошо получилось.
— Шум. Слышали шум. Из подвала.
— Крысы. — Она пожала плечами. — Большие крысы. Развелось — страсть. Травить нечем.
Солдат посветил фонарём ей в лицо. Она не отвернулась.
— Проверить надо.
— Пожалуйста. — Отступила в сторону. — Только осторожно. Они кусаются.
Солдаты переглянулись. Один шагнул к двери подвала.
Нина стояла, смотрела. Лицо — спокойное. Руки — за спиной, чтобы не видели, как трясутся.
Солдат взялся за засов. Помедлил. Посветил фонарём в щель под дверью.
В подвале было тихо. Мертво тихо.
— Крысы, — повторила Нина. — И сыро там. Ноги промочите.
Солдат отступил. Пробормотал что-то по-немецки. Второй кивнул.
— Gut. — Первый повернулся к выходу. — Спите, фрау.
Ушли. Хлопнула дверь. Шаги удалились.
Нина привалилась к стене. Сползла на пол.
Руки тряслись. Ноги тряслись. Всё тело — как студень.
Первый раз. За все эти месяцы — первый раз.
Посидела. Минуту, две. Потом встала. Открыла дверь в подвал. Спустилась.
Митя лежал тихо. Глаза закрыты, дыхание хриплое, но ровное. Жар не спал, но бред прошёл.
Пока прошёл.
Она укрыла его потеплее. Положила мокрую тряпку на лоб.
— Держись, Митя, — прошептала. — Держись.
Утром — повестка.
Баба Дуся принесла, лицо испуганное.
— Нина Павловна, тебя в комендатуру вызывают. К Веберу.
Жёлтая бумага. Готический шрифт. Печать с орлом.
«Явиться немедленно.»
Нина сложила повестку, сунула в карман халата.
— Хорошо. Схожу.
Баба Дуся смотрела на неё — жалостливо, тревожно.
— Нина Павловна, ты бы поосторожнее…
— Знаю, Дуся. Знаю.
Накинула пальто, повязала платок. Вышла на мороз.
До комендатуры — через площадь. Та самая площадь, где расстреляли врачей. Где расстреляли заложников.
Шла медленно. Не торопилась.
У колодца стояла Марфа Степановна — та самая соседка, что отвернулась от неё в июле. Стояла, набирала воду.
Увидела Нину. Замерла. Потом медленно, демонстративно сплюнула на землю.
Нина прошла мимо. Не остановилась.
Кабинет Вебера — на втором этаже комендатуры. Тепло, натоплено, на столе — лампа с зелёным абажуром.
Вебер сидел за столом, листал бумаги. Поднял голову, когда она вошла.
— Фрау Савченко. Присаживайтесь.
Она села на стул у стены. Руки на коленях. Лицо — спокойное.
Вебер молчал. Листал бумаги. Потом отложил папку, посмотрел на неё.
— Скажите, фрау Савченко, вы знаете Степана Лисицына?
Сердце дрогнуло. Но лицо — камень.
— Знаю. Бывший бригадир колхоза. До войны мы дружили семьями.
— Дружили. — Вебер улыбнулся. — Прекрасно. А недавно он к вам приходил?
— Приходил. Неделю назад. Ночью.
— И о чём вы говорили?
Пауза. Короткая. Потом:
— Он просил лекарства. Для дочки. Девочка болеет.
— И вы дали?
— Нет. У меня лишних нет. Всё на учёте.
Кивнул. Помолчал.
— Лисицын вчера был у меня. Рассказывал… интересные вещи.
Молчание.
— Он говорил, что вы связаны с партизанами. Что ваш племянник носит им лекарства. Что пасечник Тихон — связной.
Смотрела ему в глаза. Не отводила взгляда.
— Лисицын врёт.
— Возможно. — Вебер встал, подошёл к окну. — Он готов на всё, чтобы спасти семью. Люди в такой ситуации… фантазируют.
— Я не знаю никаких партизан. Колька ходит за мёдом — у меня бессонница. Тихон Матвеич — старый пасечник, больше ничего.
Гауптман повернулся. Смотрел на неё — долго, пристально.
— Медикаменты, которые вы списываете… Их слишком много, фрау Савченко.
— Люди болеют. Зима. Тиф начинается.
— И ваш племянник. Часто ходит к пасечнику.
— За мёдом. Для меня.
Тишина.
Вебер вернулся к столу. Сел. Сложил руки.
— Вы свободны, фрау Савченко. Пока.
Она встала. Пошла к двери.
— Фрау Савченко.
Остановилась. Обернулась.
— Если вам станет известно что-нибудь… интересное… — Он улыбнулся. — Вы знаете, где меня найти.
Вышла. Спустилась по лестнице. На крыльце остановилась, вдохнула морозный воздух.
Лисицын донёс. Как она и думала.
Но Вебер не поверил. Или сделал вид, что не поверил. Или ждёт доказательств.
Ждёт.
Значит, надо действовать. Первой.
Домой не пошла. Пошла обратно — в комендатуру.
Солдат у входа удивлённо посмотрел на неё.
— Фрау?
— Мне нужно к герру гауптману. Снова.
Поднялась по лестнице. Постучала в дверь.
— Войдите.
Вебер поднял голову. В глазах — удивление. Лёгкое.
— Фрау Савченко? Вы что-то забыли?
Она закрыла за собой дверь. Подошла к столу.
— Господин гауптман, я знаю, где прячутся партизаны.
Тишина.
Гауптман смотрел на неё — внимательно, оценивающе.
— Вот как.
— Лисицын сказал правду. Не обо мне — о партизанах. Я слышала разговоры. Местные болтают. Говорят — в лесу за рекой, в овраге у Волчьей балки. Там землянки.
Молчал. Потом:
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что хочу жить. — Голос ровный, спокойный. — И хочу, чтобы Колька жил. Лисицын уже донёс — значит, вы будете искать. Найдёте — или не найдёте. А я… — Она помедлила. — Я хочу быть полезной.
Откинулся на спинку стула.
— Волчья балка, говорите?
— Да. Три версты от города. По старой дороге на Ольховатку.
Он кивнул. Достал блокнот, записал.
— Хорошо, фрау Савченко. Мы проверим.
— Могу идти?
— Можете.
Вышла. На этот раз — не остановилась на крыльце. Пошла прямо домой.
В голове — пустота. Ледяная, мёртвая пустота.
Она только что предала партизан.
Предала — чтобы спасти.
Волчья балка. Старый лагерь. Пустой с той ночи, когда Колька бегал к деду с предупреждением.
Там ничего нет. Только землянки, остывшие угли, следы на снегу.
Но Вебер этого не знает.
Карательная операция выехала на следующее утро.
Две роты солдат, полицаи, собаки. Грузовики ревели моторами, снег летел из-под колёс.
Нина стояла у окна больницы и смотрела.
К вечеру вернулись. Злые, уставшие, замёрзшие.
Нашли пустой лагерь. Землянки, занесённые снегом. Остывшие угли костра. Следы, ведущие в лес — и обрывающиеся у реки.
Партизан — ни одного.
Вебер пришёл в больницу на следующий день.
Стоял в дверях кабинета, смотрел на Нину.
— Они ушли, — сказал он. — Но ваша информация была верной. Лагерь существовал. Землянки, следы… Всё как вы сказали.
Нина молчала.
— Вы… полезны, фрау Савченко. — Он улыбнулся — холодно, расчётливо. — Я это запомню.
Ушёл.
Она осталась одна. Стояла у окна, смотрела на площадь.
Полезна. Теперь она — полезна.
Предательница. Доносчица. Иуда.
Но живая. И Колька — живой. И Митя — внизу, в подвале.
Живые.
Слух разнёсся за день.
К вечеру весь город знал: Нинка-фельдшерица сдала партизан немцам.
Как узнали — непонятно. Может, кто-то видел, как она шла в комендатуру. Может, полицаи проболтались. Может, сам Вебер пустил слух — специально, чтобы отрезать её от своих.
Неважно.
Важно другое: теперь она — враг. Для всех.
У колодца встретила Марфу Степановну. Снова.
Соседка смотрела на неё — молча, тяжело. Потом подошла вплотную.
И плюнула в лицо.
— Иуда, — сказала она. — Будь ты проклята.
Развернулась. Ушла.
Нина стояла. Вытерла лицо рукавом. Пошла дальше.
Не заплакала. Она давно разучилась плакать.
Колька ждал её дома.
Стоял посреди комнаты. Лицо бледное, глаза — тёмные, страшные.
— Тётя…
— Колька…
— Это правда? — Голос дрожал. — Ты сдала партизан?
Молчание.
— Правда.
Он смотрел на неё — и в глазах было то, чего она боялась больше всего.
Ненависть.
— Как ты могла? — Голос сорвался. — Они же наши! Советские! А ты…
— Колька, послушай…
— Не хочу слышать! — Он отступил к двери. — Не хочу! Ты… ты предательница! Ты хуже немцев!
— Колька!
Но он уже выбежал. Хлопнула дверь. Топот ног по крыльцу.
Тишина.
Нина стояла посреди комнаты. Одна.
Он ушёл. Её мальчик. Её Колька.
Ушёл — с ненавистью в глазах.
И она не могла ему объяснить. Не имела права. Потому что стены имеют уши, и каждое слово может стать приговором.
Опустилась на табуретку. Закрыла лицо руками.
Не заплакала.
Но впервые за много месяцев — захотела.
Ночью спустилась в подвал.
Митя лежал на топчане. Жар спал — наконец-то. Глаза ясные, осмысленные.
— Слышал? — спросила она.
Он кивнул.
— Слышал. Весь город говорит. Ты… сдала лагерь.
— Да.
— Зачем?
Она села на ящик рядом с ним. Помолчала.
— Я сдала пустое место, Митя. Они ушли накануне. Я предупредила.
Он смотрел на неё — долго, внимательно.
— Ты знала?
— Знала. Неделю назад приходил человек. Лисицын. Хотел купить себе жизнь — координатами лагеря. Я отказала. Но понимала — он донесёт. И донёс. Вебер вызвал меня, спрашивал.
— И ты решила…
— Я решила опередить. Сдать пустой лагерь. Показать Веберу, что я… полезна. — Слово далось с трудом. — Теперь он думает, что я на его стороне. Теперь он не будет искать.
Митя молчал.
— Но люди думают…
— Пусть думают. — Голос жёсткий, ломкий. — Главное — живы. Партизаны — живы. Ты — жив. Колька…
Она замолчала.
— Колька ушёл, — сказала тихо. — Не хочет меня видеть. Не хочет слышать.
Митя протянул руку. Коснулся её ладони.
— Он поймёт. Потом.
— Может быть. — Она не убрала руку. — А может — нет. Может, никогда не простит.
Тишина.
— Ты сильнее всех, кого я знаю, — сказал Митя. — Сильнее меня. Сильнее Черных. Сильнее любого солдата.
Она покачала головой.
— Я не сильная. Я просто делаю, что должна.
— Это и есть сила.
Посидели молча. Рука в руке. Двое людей в одной лодке.
Потом Нина встала.
— Выводить тебя будут скоро. Как только дороги откроют. Черных обещал.
— А ты?
— А я останусь. — Она посмотрела на него. — Здесь. В больнице. Делать своё дело.
— Одна?
— Одна.
Поднялась по ступенькам. У двери обернулась.
— Митя.
— Да?
— Когда дойдёшь до своих… Не рассказывай. Про меня. Пусть думают — предательница. Так безопаснее.
— Но…
— Обещай.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Обещаю.
Она закрыла дверь.
В комнате было пусто. Койка Кольки — нетронута. Он не вернулся.
Нина легла на свой топчан. Закрыла глаза.
За окном выл ветер. Мороз крепчал.
Завтра будет новый день. И послезавтра. И через неделю.
Она будет жить. Работать. Лечить.
Одна.
Предательница для своих. Полезная — для врагов.
Цена.
Каждый платит свою цену.
Её — оказалась высокой.
