Глава 11. Новый день
Три месяца спустя
Зал суда опустел. Судья ушла, секретарь собирал бумаги, конвой увёл Крюкова — уже осуждённого. Восемнадцать лет строгого режима. Убийство, фальсификация доказательств, злоупотребление полномочиями, поджог.
Дима сидел в последнем ряду, смотрел на пустую скамью подсудимых. Странное чувство — не радость, не облегчение. Пустота.
Крюков не смотрел на него во время оглашения приговора. Смотрел в стену — тем же спокойным, пустым взглядом, с которым допрашивал его в ИВС. Как будто всё это его не касалось.
Может, и правда не касалось. Может, для него это было уже неважно. Он сделал то, что хотел. Седов мёртв. Остальное — детали.
— Дим.
Марина стояла в проходе. Пальто нараспашку, шарф сбился набок. Запыхалась — бежала.
— Что случилось? — Он встал, пошёл к ней.
— Звонили из колонии. — Глаза у неё блестели. — Костю освобождают.
— Когда?
— Завтра. Утром.
Дима смотрел на неё. На это лицо — знакомое до последней морщинки, до последней веснушки. Три месяца они были вместе. Каждый день. И каждый день он заново удивлялся, что она рядом.
— Поедем встречать? — спросил он.
— А ты… ты хочешь?
— Хочу.
Она обняла его — прямо там, в пустом зале суда. Крепко, отчаянно. Он чувствовал, как она дрожит.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За всё.
Дорога до колонии заняла три часа. Дима вёл — ту же «ладу», только теперь она была его. Саня продал по дешёвке, сказал — «тебе нужнее».
Марина сидела рядом, смотрела в окно. Молчала. Он не лез с разговорами — знал, что ей нужно.
Три месяца. Много всего случилось за эти три месяца.
Дима устроился в охранную фирму — ту, что рекомендовал Саня. Честная работа, нормальные деньги. Не «Меридиан» с его ночными сменами и гудящими лампами, но — достаточно.
Марина вернулась в школу. Не сразу — сначала пришлось восстанавливать документы, проходить аттестацию. Но директор помнила её, помогла. Теперь она снова учительница начальных классов. Как раньше, до всего.
Они жили вместе — в её комнате в коммуналке. Тесно, неудобно, соседи шумят. Но им хватало. Пока — хватало.
— О чём думаешь? — спросила Марина.
— О тебе.
Она улыбнулась. Слабо, устало.
— Врёшь.
— Вру. — Он усмехнулся. — Думаю о том, куда мы поедем после. Втроём.
— Втроём?
— Ты, я и Костя. Куда-нибудь. На море, может. Или в горы. Не знаю.
Марина молчала. Смотрела на него.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Но мы же… — она замялась. — Денег нет. И Косте нужно будет восстанавливаться. Искать работу. Налаживать жизнь.
— Знаю. Потом. Когда-нибудь потом.
Она взяла его руку. Сжала.
— Когда-нибудь потом, — повторила тихо.
Колония. Те же серые стены, та же колючая проволока. Но сегодня всё выглядело иначе. Светлее.
Они ждали у ворот. Марина не могла стоять на месте — ходила туда-сюда, проверяла телефон, поправляла волосы.
— Успокойся, — сказал Дима.
— Не могу.
— Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Ворота открылись.
Костя вышел — в той же одежде, в которой его забирали полтора года назад. Джинсы, куртка, кроссовки. Рюкзак на плече — небольшой, полупустой. Всё, что у него осталось.
Он остановился. Смотрел на небо — серое, низкое, обычное. Вдохнул глубоко. Выдохнул.
— Костя!
Марина бросилась к нему. Обняла — так крепко, что он охнул.
— Мам, задушишь…
— Молчи. Просто молчи.
Они стояли так — мать и сын — посреди парковки перед колонией. Обнимались, плакали, смеялись. Дима смотрел на них издали. Не вмешивался.
Потом Костя поднял голову. Увидел его.
— Дима.
— Привет.
Костя отстранился от матери. Подошёл к нему. Смотрел — долго, изучающе.
— Ты всё ещё здесь.
— Всё ещё.
— Хорошо.
Костя протянул руку. Дима пожал — крепко, по-мужски.
— Спасибо, — сказал Костя. — За маму. За всё.
— Не за что.
— Есть за что. — Костя оглянулся на Марину, потом снова на Диму. — Она мне писала. Каждую неделю. Рассказывала про тебя. Про вас.
— И что писала?
— Что ты хороший человек. Что ты её не бросил. Что… — он замолчал.
— Что?
— Что она счастлива. Впервые за долгое время.
Дима не знал, что ответить. Просто кивнул.
Марина подошла. Встала между ними — взяла обоих за руки.
— Поехали домой, — сказала она.
— Куда — домой? — спросил Костя.
— Пока — в коммуналку. Потом найдём что-нибудь получше.
— Втроём?
Марина посмотрела на Диму. Он кивнул.
— Втроём.
Костя улыбнулся. Впервые по-настоящему — широко, открыто, как раньше. До всего.
— Ну, поехали тогда.
Они ехали обратно — втроём в старой «ладе». Костя сидел сзади, смотрел в окно. Деревья, поля, деревни. Свобода.
— Странно, — сказал он тихо.
— Что странно? — спросила Марина.
— Всё. Полтора года я мечтал об этом дне. Представлял, как выйду, как увижу тебя. А теперь… — он замолчал.
— Что теперь?
— Теперь не знаю, что делать. Куда идти. С чего начинать.
— Разберёмся, — сказал Дима.
Костя посмотрел на него в зеркало заднего вида.
— Ты так уверен.
— Нет. Но притворяюсь.
Костя рассмеялся. Неожиданно, легко.
— Ты мне нравишься, Дима.
— Ты мне тоже.
Марина смотрела на них — на своих мужчин, как она уже привыкла думать. Сын и… кто? Муж? Ещё нет. Но — может быть. Когда-нибудь.
Она положила руку на колено Димы. Он накрыл её своей — большой, тёплой.
За окном мелькали километровые столбы. Город приближался — огни, дома, жизнь.
Новая жизнь.
Вечер. Комната в коммуналке — тесная, но чистая. Марина приготовила ужин — простой, домашний. Картошка, котлеты, салат. То, что Костя любил в детстве.
Они сидели за столом — втроём. Ели, разговаривали. Костя рассказывал про колонию — осторожно, не вдаваясь в детали. Марина слушала, кивала, иногда вытирала глаза. Дима молчал — но молчал правильно, не отстранённо.
— А что с тем следователем? — спросил Костя. — С Крюковым?
— Восемнадцать лет, — сказал Дима. — Приговор вынесли сегодня.
— Сегодня? — Костя присвистнул. — Вы были на суде?
— Дима был. Я не успела — мне позвонили насчёт тебя.
— И как он? Крюков?
— Никак. — Дима отложил вилку. — Сидел, смотрел в стену. Как будто ему всё равно.
— Может, и правда всё равно. — Костя нахмурился. — Мам рассказывала про его тёщу. Про то, что Седов с ней сделал.
— Да.
— Я не говорю, что он прав. Но… — Костя замолчал. — Я понимаю. Немного.
— Понимаешь?
— Когда меня закрыли — я много о чём думал. О тех парнях, которые врали на суде. Об адвокате, который меня слил. Я думал — если выйду, найду их. Заставлю заплатить.
Марина побледнела.
— Костя…
— Я не сделаю этого, мам. — Он посмотрел на неё. — Не волнуйся. Я думал — но не сделаю. Потому что это… — он покачал головой. — Это не выход. Крюков думал, что делает правильно. И что получил? Восемнадцать лет. И ничего не изменилось. Седов всё равно мёртв, тёща всё равно мертва. Никому не стало лучше.
Дима смотрел на него. На этого мальчишку — двадцать один год, полтора из них за решёткой. И такие мысли.
— Ты мудрее, чем я в твоём возрасте, — сказал он.
— Не мудрее. Просто у меня было много времени думать.
Они помолчали.
— За новую жизнь, — сказала Марина, поднимая чашку с чаем. — За нас.
— За нас, — повторил Костя.
— За вас, — сказал Дима.
Марина посмотрела на него.
— За нас, — поправила она. — Всех троих.
Он улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, без тени.
— За нас.
Ночь. Костя спал на диване — свернувшись, как в детстве. Марина укрыла его пледом, долго смотрела.
Дима стоял у окна. Курил — в форточку, чтобы не будить.
— Ты куришь, — сказала Марина, подходя.
— Иногда. Когда нервничаю.
— Нервничаешь?
— Немного. — Он затушил сигарету. — Всё так быстро меняется. Три месяца назад я сидел в камере, думал — конец. А сейчас…
— А сейчас?
— А сейчас ты. И он. И… — он замолчал.
— И что?
Дима повернулся к ней. Смотрел долго, серьёзно.
— Я не умею говорить красивые слова, — сказал он. — Никогда не умел. Но…
— Но?
— Но я хочу, чтобы ты знала. Я никуда не уйду. Что бы ни случилось. Я буду рядом.
Марина молчала. Глаза блестели в свете уличного фонаря.
— Это обещание?
— Да.
Она подошла ближе. Обняла его — тихо, нежно.
— Я тоже никуда не уйду.
Они стояли так — двое взрослых людей, нашедших друг друга слишком поздно. Или — как раз вовремя.
За окном занималось утро. Новый день. Новая жизнь.
— Дим, — прошептала она.
— Да?
— Спасибо, что не прошёл мимо.
Он не ответил. Просто держал её — крепко, надёжно.
На диване спал её сын — свободный, живой, дома.
За окном просыпался город.
Всё только начиналось.
КОНЕЦ.
