Глава четвёртая
Это случилось из-за телефона.
Лена принимала душ. Телефон остался на кухонном столе — она всегда оставляла его там, потому что боялась уронить в воду, а чехол был старый, треснувший, и экран давно не держал удар. Ира сидела за столом, пила кофе, листала что-то своё. Телефон Лены звякнул.
Ира не собиралась смотреть. Она потом скажет: «Я не рылась, оно само выскочило». И это будет правда. Уведомление легло на экран крупными буквами — не спрячешь: «Зачисление 50 000 руб.» И ниже, мелко, — имя отправителя.
Когда Лена вышла из ванной — волосы мокрые, полотенце на плечах, — Ира сидела в той же позе. Кофе остыл. Лицо — каменное.
— Ты берёшь у него деньги? — спросила Ира.
Лена остановилась в дверях. Капля стекла с волос на ключицу. Холодная.
— Ты рылась в моём телефоне?
— Уведомление выскочило. Я не рылась. — Ира говорила ровно, но пальцы на кружке побелели. — Лен, он тебе перевёл пятьдесят тысяч. Второй раз, да? Я видела, как ты в аптеку ходила на той неделе. Откуда деньги — не спрашивала. Думала, заказ получила.
Лена промолчала. Подошла к столу, взяла телефон, убрала в карман халата. Руки были влажные, и телефон чуть не выскользнул.
— А что мне делать, Ир? — Лена села напротив. — У меня ничего нет. Ты это знаешь.
— Я знаю. — Ира отодвинула кружку. — Я знаю, что у тебя ничего нет. Но ты берёшь у него деньги — значит, ты всё ещё его. Он это понимает. Ты — нет.
— Это для ребёнка. Витамины, анализы…
— Лен. Хватит.
Тишина. Часы на стене тикали — Лена никогда раньше их не слышала. Сейчас они были громче всего в комнате.
— Работать нужно, — сказала Ира. — У тебя есть руки, есть голова. Ты можешь найти хороший заказ, можешь прийти ко мне в магазин — я возьму тебя, мне нужен человек на полдня. Ты можешь многое, но ничего не делаешь. Просто сидишь и ждёшь, пока он переведет.
— Я не жду!
— А что ты делаешь?
Лена открыла рот — и закрыла. Ответ был простой, она его знала, и он был невыносимый.
— У тебя есть ты, — сказала Ира. Тихо, устало. — Но ты в это не веришь. Поэтому берёшь его деньги и врёшь мне в лицо.
— Легко тебе говорить, — сказала Лена. Голос стал жёстче, чем она хотела. — У тебя магазин, квартира, жизнь. Ты не на чужом диване с пузом.
Ира встала. Лицо не изменилось — но что-то в нём потухло, как будто внутри выключили свет.
— Магазин я открыла на кредит. Квартира — бабушкина. Жизнь — сама построила, никто не переводил. — Она взяла кружку, вылила остывший кофе в раковину. — Я тебя не гоню. Живи. Но врать мне не надо.
Ушла в комнату. Дверь закрылась — тихо, без хлопка.
Лена сидела на кухне одна. Часы тикали. За окном — двор, фонарь, дерево с облетевшими ветками. Всё то же, но холоднее — как будто из комнаты вынесли что-то невидимое.
Она достала телефон. Посмотрела на уведомление. Пятьдесят тысяч. Те же цифры. Но теперь от них тошнило.
Лена встала, подошла к Ириной двери. Постояла. Подняла руку — постучать. Опустила. Постояла ещё.
Не постучала.
* * *
Ира уехала к поставщику на два дня — база за городом, какой-то опт, который нельзя было перенести.
— В холодильнике суп, — сказала она утром, застёгивая куртку. — Если что-то нужно — звони.
Щёлкнул замок. Лена стояла в коридоре и слушала, как лифт спускается.
Первый день прошёл нормально. Лена работала — нашла заказ на три баннера, мелкий, но живой. Сварила макароны. Поела. Помыла за собой. Вечером включила комедию на ноутбуке — не запомнила ни одной сцены, но экран светил, и в квартире было не так тихо.
Ночью всё изменилось.
Тишина стала другой — густой, плотной, с весом. Квартира без Иры была пустой. Абсолютно, до звона пустой.
Лена перевернулась на бок. Живот — пятнадцатая неделя — уже мешал спать на животе. Маленький, но настоящий. Внутри кто-то был. И этот кто-то не знал, что его мать лежит одна и не может вдохнуть.
Началось в груди. Давление — будто кто-то положил ладони на рёбра и сжал. Лена села. Попробовала дышать — вдох не шёл, застревал на полпути. Она встала, прошла на кухню, включила воду, подставила руки. Холодная. Не помогло.
Стены. Потолок. Фонарь за окном. Часы тикают. Кран капает — забыла закрыть. Тик. Кап. Тик. Кап. Звуки раскладывались по квартире, и от них становилось хуже — потому что между ними была тишина, а в тишине было всё.
Ребёнок. Деньги. Ира, которая не смотрит в глаза. Мать с её «куда ты с животом». Квартира, которую не снять. Работа, которой нет.
Лена стояла у раковины, и руки тряслись. Тело делало что-то своё, отдельное от неё, и она не могла его поймать. Дыхание рвалось. В глазах потемнело по краям — серость, мутная, тошнотворная.
Она схватила телефон. Пальцы набрали сами. Два гудка.
— Лен? — Голос Димы. Сразу, без сна. Два часа ночи — а он взял мгновенно.
— Мне плохо. — Голос был чужой — тонкий, с присвистом. — Мне очень плохо. Я не могу дышать.
— Я приеду.
Два слова. И всё.
Лена сползла на пол в коридоре. Прижала колени к животу — насколько пускал живот. Телефон лежал рядом, экран горел. Она смотрела на свет и ждала — как ждут скорую.
Он приехал через двадцать минут. Позвонил в дверь. Лена открыла — и он ничего не сказал. Снял с неё плед, который она натянула на плечи, накинул куртку. Застегнул — снизу вверх, как застёгивают ребёнку.
— Поехали.
— Куда?
— Домой.
Лена не спорила. Вышла, он закрыл за ней дверь, они спустились по лестнице. Его машина стояла у подъезда, мотор работал — значит, не глушил. Знал, что поедет.
В машине было тепло. Обогрев сидений. Лена откинулась на подголовник и закрыла глаза. Руки перестали трястись. Дыхание выровнялось. Давление в груди отпустило — медленно, как отпускает кулак.
Ехали молча. Лена не открывала глаз. Она знала, что делает. И знала, что не должна. Два знания лежали рядом — и ни одно не перевешивало.
Квартира Димы. Свет в прихожей — тёплый, жёлтый. Знакомый запах: кофе, его одеколон, что-то домашнее, забытое. Обои, которые они выбирали вместе. Серо-голубые.
Дима довёл её до спальни. Откинул одеяло. Лена легла — на свою сторону, левую, у стены. Простыня пахла порошком, тем самым, который она покупала. Подушка — мягкая, выбранная ею. Всё — её. И ничего — её.
Дима лёг рядом. Не обнял. Лена закрыла глаза. Тело сдалось — тепло, тишина, привычная темнота. Ни коробок, ни картона, ни цифр.
Она уснула за две минуты.
Утро. Мягкий ноябрьский свет. Запах кофе из кухни. Лена открыла глаза, несколько секунд не понимала, где она. Потом поняла — и не пошевелилась.
Дима появился в дверях. Кружка в руке, улыбка — осторожная, тёплая.
— Тебе же нельзя кофе, наверное. Сделал травяной.
Он помнил. Семь лет.
— Вот видишь, — сказал Дима. Поставил кружку на тумбочку, сел на край кровати. — Всё хорошо. Ты дома.
Лена лежала и смотрела на него.
Всё хорошо. Ты дома.
Это было самое страшное, что она слышала за все эти недели. Страшнее фото, страшнее маминого «куда ты с животом», страшнее Ириного «ты врёшь мне в лицо». Потому что те слова били. А эти — укачивали. И от них хотелось закрыть глаза и остаться.
Лена взяла кружку. Отпила. Травяной, с мятой. Тёплый.
— Спасибо, — сказала она.
И голос был нормальный. Обычный. Утренний. Как будто ничего не случилось. Как будто она и не уходила.
