Глава третья
Дверца кухонного шкафа висела криво — верхняя петля разболталась, и створка при каждом открытии скрипела и отваливалась набок. Ира ругалась на неё третий месяц, подпирала полотенцем и забывала.
В субботу утром она сказала:
— Марат зайдёт. Сосед с пятого. Починит наконец.
Лена сидела на кухне с ноутбуком — искала заказы на бирже. Макет визитки за три тысячи. Баннер для интернет-магазина за пять. Ценник, от которого хотелось закрыть крышку и лечь.
— Угу, — сказала Лена, не поднимая глаз.
Марат пришёл через полчаса. Невысокий, плотный, руки широкие, с жёлтыми мозолями на ладонях — не офисные руки. Вошёл, кивнул, снял ботинки, достал из пакета отвёртку и пару шурупов. От него пахло деревом — сухо, чисто, как от свежей стружки.
— Привет, — сказал он в пространство. Голос — тихий, низкий, без усилия. Как говорят люди, которым не нужно, чтобы их слушали.
— Привет, — ответила Лена и вернулась к экрану.
Марат присел на корточки у шкафа, покрутил петлю. Потянул дверцу — раз, другой. Хмыкнул. Достал карандаш, отметил что-то на стенке. Начал сверлить — коротко, аккуратно. Двигался так, как будто его тело точно знало, сколько места занимает, и не забирало ни сантиметра лишнего.
Лена наблюдала исподтишка. Дима входил в любое помещение и тут же становился его центром — голос, жесты, энергия. Этот — чинил шкаф. Шкаф чинился. Всё.
Ира вышла из комнаты, поставила чайник.
— Чай?
— Давай, — сказал Марат, не отрываясь. Закрутил последний шуруп, открыл дверцу, закрыл. Открыл, закрыл. Не скрипит. Кивнул сам себе, убрал отвёртку.
Сели за стол втроём. Ира налила чай, достала печенье из пачки. Марат пил маленькими глотками, обхватив кружку обеими руками — руки были большие, кружка казалась детской. Молчали. Но тихо было по-хорошему — не потому что нечего сказать, а потому что незачем.
— Если что ещё сломается — скажи Ире, — сказал Марат. Обращался вроде бы к обеим, но посмотрел на Лену. На секунду, не дольше. Спокойный взгляд, без оценки.
Встал, ополоснул кружку, поставил на сушилку. Ушёл. Дверь закрылась тихо.
Ира собрала кружки.
— Хороший мужик. Три года соседствуем. Один живёт. То ли развёлся, то ли не женился — не знаю. Тихий. Всё чинит.
Лена кивнула. Вернулась к ноутбуку, к баннеру за пять тысяч. Но пальцы не печатали.
Зачем он это сделал? Пришёл, починил, выпил чай, ушёл. Без «давай ещё увидимся». Без «может, поужинаем». Просто — ушёл.
Лена закрыла ноутбук. Посмотрела на шкаф. Дверца висела ровно. Без скрипа. И на кухне ещё стоял запах — дерево, стружка, что-то тёплое.
* * *
Через неделю кончились витамины. Фолиевая кислота, железо, комплекс с непроизносимым названием. Лена стояла в аптеке, смотрела на чек.
Две тысячи триста. Плюс тысяча двести — анализы крови через три дня. Плюс восемьсот — гречка, молоко, яблоки, хлеб. На карте — девятнадцать тысяч. Через десять дней — ноль.
Она вышла из аптеки, села на лавочку у подъезда. Ноябрь, холодно. Из двенадцати откликов на бирже ответили двое. Один — визитка за три тысячи, уже сделала. Второй — пропал после первого письма.
Телефон вздрогнул в руке.
Уведомление от банка: «Зачисление 50 000 руб.»
Пятьдесят тысяч. Без комментария, без подписи. Номер отправителя она знала наизусть.
Лена сидела на лавочке и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее — не радость. Облегчение. Стыдное, страшное облегчение, от которого хотелось выдохнуть и заплакать одновременно. Пятьдесят тысяч — это аптека, анализы, еда, ещё два месяца жизни.
Она смотрела на двор. Качели, песочница, фонарный столб с треснувшим плафоном. Голуби на асфальте, мокрые, нахохленные.
Можно перевести обратно. Открыть приложение, набрать его номер карты, подтвердить. Несколько нажатий. Можно.
Лена убрала телефон в карман. Встала. Пошла к подъезду.
Деньги остались на счету.
В квартире — голос Иры из комнаты, она ругалась с поставщиком: «Я заказывала фиалки, а не фикусы, ты опять перепутал».
— Всё нормально? — крикнула Ира.
Лена замерла в коридоре.
— Да. Всё хорошо.
Она произнесла это легко. И от лёгкости стало нехорошо. Ира — единственный человек, который пустил её без условий. И Лена ей только что соврала.
Но деньги были нужны. Ребёнку — витамины. Ей — еда. Четырнадцатая неделя. Тело требовало железа, кальция, белка. Тело не спрашивало, от кого деньги.
Лена села на диван. Достала телефон. Посмотрела на баланс: шестьдесят девять тысяч.
Набрала сообщение: «Не надо мне переводить». Посмотрела. Стёрла.
«Спасибо, но не надо». Стёрла.
«Дима, перестань». Стёрла.
Положила телефон. Не написала ничего. Любое сообщение — это разговор. А разговор она себе позволить не могла. Не сейчас.
Вечером Ира жарила картошку. Лена вышла на кухню, молча достала тарелки, разложила вилки. Они ели, и Ира рассказывала про фикусы, которые пришли вместо фиалок, и про поставщика, которого она когда-нибудь убьёт, и Лена слушала, и кивала, и даже один раз усмехнулась — и всё это время чувствовала деньги на карте. Как чувствуют чужой предмет в кармане. Как чувствуют ожог, пока он не болит, но ты знаешь — заболит.
