Глава седьмая
Земля в горшке была сухой. Лена потрогала пальцем — фиалка выпустила три новых листа, маленьких, бледных, но живых, и хотела пить.
Она взяла кружку, налила воды из-под крана, полила. Поставила горшок обратно на подоконник — широкий, как полка. За окном — март. Снег сошёл, зелени ещё не было. Голые деревья, мокрый асфальт, воробьи. Воздух пах сыростью и чем-то свежим, земляным.
Комната была маленькая — десять метров, одно окно, батарея. Лена снимала её с января. Не квартиру — комнату, в трёхкомнатной, с хозяйкой-пенсионеркой, которая смотрела телевизор так громко, что Лена слышала каждый выпуск новостей. Двенадцать тысяч в месяц. Тесно, старо, обои отклеились в углу. Зато — своя дверь, свой ключ.
На столе лежал ноутбук с открытым макетом — карточки для маркетплейса, третий заказ от того же клиента. Рядом — тетрадь с расходами. Столбики цифр, аккуратные, мелкие. Ира взяла её в магазин на полдня: приём товара, учёт, расстановка горшков. Семь тысяч в месяц, но стабильно. Плюс фриланс — три постоянных клиента, от двадцати до тридцати тысяч. Мало. Но цифры сходились.
Кровать — односпальная, с «Авито», Марат привёз на своей машине. Стол — Ирин, из подсобки. Полка на стене — маратовская, светлое дерево, закруглённые края. На полке — три книги и кружка с карандашами.
Лена села на кровать. Пружины скрипнули. Тридцать одна неделя. Живот — большой, тяжёлый. Она ходила медленно, переваливаясь, придерживая поясницу. Врач сказала — всё хорошо, развитие по сроку, сердце сильное. Лена ходила к ней каждые две недели. Платила сама.
Телефон зазвонил. «Мама».
Лена посмотрела на экран. Взяла трубку.
— Доча, привет. Как ты там?
Голос у Галины Петровны был другой — осторожный. За эти месяцы мать звонила редко, раз в две недели. После ноябрьского разговора что-то между ними треснуло, и Галина Петровна — впервые в жизни — не знала, как склеить.
— Нормально, мам. Работаю. К врачу ходила на днях — всё по плану.
— Ну и хорошо. Слава богу. — Пауза. — Лен, я вот что хотела… Кроватку увидела. Детскую. Соседка продаёт, недорого. Если хочешь — я куплю. Тебе же нужна будет.
Лена улыбнулась. Мать не умела говорить «прости» — не было у неё такого слова. Зато умела купить кроватку.
— Купи, мам. Спасибо.
— И бельё, наверное. Комплект. Я у Зинаиды спрошу, она шьёт, помнишь?
— Помню. Спроси.
Помолчали. Как молчат люди, которые учатся заново.
— Лен, — сказала мать. — Ты там одна? Всё-таки? С животом?
Тот же вопрос. Другими словами, без яда — или с меньшим. Может, мать просто беспокоилась. По-настоящему, неуклюже, как умела.
— Я не одна, мам, — сказала Лена. — Я у себя.
Мать промолчала. Может, не поняла. Может, поняла. Времени у них ещё было.
— Ладно, доча. Позвоню на неделе. Береги себя.
— И ты.
Лена положила телефон. Позвонила Ира — коротко, по делу:
— Завтра поставка в девять. Придёшь?
— Приду.
— Марат сказал, у тебя ножка у стола шатается. Зайдёт вечером.
— Хорошо.
Ира помолчала. Потом:
— Лен.
— Что?
— Нормально ты.
На Ирином языке это было много. Лена усмехнулась.
— Нормально.
Повесила трубку. Встала, подошла к куртке, которая висела на крючке у двери. Полезла в карман — на дне лежала бумажка. Смятая, потёртая на сгибах, с расплывшимися цифрами. Результат УЗИ. Двенадцать недель. Сердцебиение сто пятьдесят два удара в минуту.
Лена разгладила её на столе. Края истёрлись, цифры почти не читались. Но она помнила каждую.
Положила на полку, рядом с книгами. Там ей и место.
Подошла к окну. Прижала ладонь к стеклу — холодное, но не зимнее. Мартовское. За стеклом — воробьи, мокрый асфальт, серое небо с просветами.
Живот толкнулся. Сильно, ощутимо — ножкой или локтем, Лена уже не различала. Она положила руку на живот и постояла.
Тридцать одна неделя. Сердце бьётся. Сильное.
Она стояла у окна — в своей комнате, в своей жизни, на своей земле — и держала руку на животе, и за окном был март, и ничего не было решено, и ничего не было кончено, и ей было страшно, и ей было нормально, и это было одно и то же.
конец
