Нотариус оказался пожилым мужчиной с усталыми глазами и привычкой поправлять очки каждые тридцать секунд. — Итак, — произнёс он, раскладывая бумаги на столе. — Наследство Антонины Михайловны Громовой. Движимое и недвижимое имущество, денежные средства на счетах.
Москва встретила их солнцем. После недели тульских дождей это казалось чудом — яркое небо, золотые листья на бульварах, люди в лёгких куртках вместо тяжёлых пальто. Люба смотрела в окно машины и думала: вот бы остаться здесь навсегда.
Письма нашлись в комоде — в нижнем ящике, под стопкой постельного белья. Надя вытащила перевязанную ленточкой пачку и почувствовала, как дрожат руки. Конверты пожелтели от времени, марки выцвели, но почерк на них был чужим — не маминым.
Вера не спала всю ночь. Лежала в родительской кровати, смотрела в потолок и думала о матери. О женщине, которая родила её, вырастила, научила читать и писать — и при этом мечтала о другом ребёнке. От другого мужчины.
Люба проснулась от тошноты. Это стало привычным за последние недели — просыпаться с комком в горле и бежать в ванную, зажимая рот ладонью. Сёстры, слава богу, ещё спали. Она склонилась над унитазом, и её вывернуло — желчью, потому что желудок был пуст.
Надя проснулась в шесть утра — как всегда. Тело не понимало, что можно спать дольше. Тринадцать лет подъёмов в шесть: завтрак мужу, завтрак детям, проверить портфели, погладить рубашку, не забыть про физкультурную форму.
Навигатор сообщил, что до пункта назначения осталось триста метров, и Вера чуть не проехала поворот. Дом стоял в глубине улицы, за разросшимися кустами сирени, которые мать так и не собралась подстричь.
