Люба проснулась от тошноты.
Это стало привычным за последние недели — просыпаться с комком в горле и бежать в ванную, зажимая рот ладонью. Сёстры, слава богу, ещё спали.
Она склонилась над унитазом, и её вывернуло — желчью, потому что желудок был пуст. Четырнадцать недель. Врач говорила, что токсикоз должен пройти к двенадцатой. Врач ошиблась.
Люба умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Бледная, с зеленоватым оттенком, волосы торчат в разные стороны. Красавица, ничего не скажешь.
Она положила руку на живот. Пока ещё плоский, почти незаметный. Но скоро — вырастет. Скоро — придётся что-то решать.
Олег не звонил со вчерашнего дня. «Хорошо, я подожду» — сказала она ему ночью. И он, видимо, решил, что ждать она будет вечно.
Телефон лежал на полочке над раковиной. Люба взяла его, открыла мессенджер. Последнее сообщение от Олега — три дня назад: «Занят, перезвоню». Не перезвонил.
Она начала набирать: «Нам правда надо поговорить. Это срочно». Стёрла. Набрала снова: «Олег, я беременна». Стёрла. Ещё раз: «Ты вообще жив?»
Отправила.
Ответ пришёл через минуту: «Жив. Занят. Вечером наберу».
Вечером. Всегда — вечером. Освободится, поговорим, всё решим. Только этот вечер не наступает никогда.
Люба убрала телефон и спустилась на кухню.
Надя уже там — конечно. Сидела за столом с чашкой чая и невидящим взглядом смотрела в стену. Под глазами — тени, глубже вчерашних.
— Доброе утро, — сказала Люба.
Надя вздрогнула, как будто забыла, что в доме есть кто-то ещё.
— Утро… Да. Привет.
— Ты давно встала?
— С шести.
— Господи, зачем?
Надя пожала плечами.
— Привычка.
Люба налила себе воды — от одной мысли о еде снова подступила тошнота. Присела напротив сестры.
— Ты как?
— Нормально.
— Надь.
— Что?
— Ты не нормально. У тебя вид, как будто ты не спала вообще.
Надя отвела глаза.
— Просто… думала. О дневниках, о маме. Обо всём.
Люба кивнула. Она тоже думала. Полночи ворочалась на диване, вспоминая выцветшие строчки: «Витя поцеловал», «сердце до сих пор стучит», «с надеждой»…
— Странно, да? — сказала она. — Мы думали, что знаем маму. А оказывается — не знали ничего.
— Мы знали то, что она хотела показать.
— А что она скрывала?
— Сегодня узнаем.
Надя допила чай и встала.
— Пойду разбужу Веру. Надо продолжать.
К десяти они снова сидели на чердаке — все трое.
Коробка с тетрадями стояла посередине, как бомба замедленного действия. Сорок семь тетрадей, пожелтевших от времени, пропахших пылью и старой бумагой.
— Как будем? — спросила Вера. — По порядку?
— По порядку долго, — возразила Надя. — Давайте сначала найдём… ключевое.
— Ключевое — это что?
— Не знаю. Свадьбу. Рождение детей. Смерть папы.
При слове «смерть» все замолчали.
Люба первой потянулась к коробке. Достала несколько тетрадей, посмотрела на даты.
— Вот эта — семьдесят второй год. Тут должна быть свадьба, верно? Они же поженились в семьдесят втором?
Надя кивнула.
Люба открыла тетрадь, пролистала страницы. Почерк — всё тот же, мамин, но уже другой: резче, мельче, без девичьих завитушек.
— «Четырнадцатое мая тысяча девятьсот семьдесят второго года», — прочитала она вслух. — «Сегодня — свадьба. Платье белое, фата кружевная, гости пьют за наше счастье. Андрей сияет. Мама плачет от радости. Все говорят — красивая пара. А я смотрю на своего мужа и думаю: прости, Андрей. Прости, что я тебе не та, кто тебе нужна».
Люба остановилась. Перевернула страницу.
— «Шестнадцатое мая. Витя прислал телеграмму — поздравил со свадьбой. Три слова: „Будь счастлива. В.» Три слова — и я рыдала два часа. Андрей думал — от счастья».
— Господи, — выдохнула Вера.
— «Двадцать пятое мая. Мы теперь живём в квартире свекрови на улице Ленина. Две комнаты, совмещённый санузел. Свекровь смотрит с подозрением — чует, что я не люблю её сына. Но молчит. И я молчу. Мы все молчим».
Надя забрала тетрадь из рук Любы.
— Дальше сама, — сказала она.
Пролистала несколько страниц. Остановилась.
— «Двенадцатое октября семьдесят третьего. Родилась девочка. Назвали Верой — Андрей выбрал, в честь своей бабушки. Смотрю на неё и не чувствую ничего. Пустота. Врач твердит — послеродовая хандра, пройдёт. Мама велит взять себя в руки. Андрей напоминает — ты же мать. А я смотрю на этот красный кричащий комок и думаю: это должен был быть его ребёнок. Не твой».
Вера побледнела.
— Это… это про меня?
— Да, — тихо ответила Надя. — Ты родилась двенадцатого октября семьдесят третьего.
— Она… она не хотела меня?
— Она не хотела ребёнка от папы.
Вера встала. Отошла к окну. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки.
— Читай дальше, — глухо сказала она.
Надя перелистнула страницу.
— «Первое января семьдесят четвёртого. Новый год. Вера улыбнулась мне сегодня — первый раз по-настоящему. И что-то внутри… растаяло. Может, врач был прав. Может, это правда пройдёт».
— «Восьмое марта семьдесят четвёртого. Витя женился. Узнала от Нины — она теперь в Москве, столкнулась с ним на улице. Жена — какая-то Марина из хорошей семьи, отец в министерстве. Конечно. Он всегда хотел большего. Я — не вмещалась в его „большее»».
Люба потянула к себе следующую тетрадь — восьмидесятые годы.
— Может, найдём что-то про нас? — предложила она. — Про тебя, Надь? Про меня?
Надя кивнула. Люба раскрыла тетрадь на середине.
— «Третье марта восемьдесят шестого. Наде восемь лет. Средняя дочь — самая послушная, самая тихая. Учителя хвалят, подруги завидуют. А я смотрю на неё и вижу — Андрея. Его глаза, его молчаливость, его терпение. Всё — его. Ничего — моего».
Надя закусила губу.
— «Люба — другая», — продолжила читать Люба. — «Ей год, а она уже своенравная, крикливая, требовательная. Рыжая — непонятно в кого. Витя тоже был рыжим в детстве, потом потемнел. Глупая мысль. Глупая, невозможная мысль».
Люба остановилась.
— Что?
— Подожди… — она перечитала. — «Витя тоже был рыжим в детстве». Она сравнивает меня с ним?
— Люба, это ничего не значит, — сказала Вера от окна. — Просто ассоциация.
— А если не просто?
— Не глупи. Мы все — дети папы. Это очевидно.
— Откуда такая уверенность?
— Оттуда, что мама не была… такой.
— Какой — такой?
— Распущенной!
Люба вздрогнула. Слово ударило больнее, чем должно было.
— Вера, — вмешалась Надя. — Хватит.
— Что — хватит? Она сама начала! Выдумывает невесть что из одной фразы!
— Я не выдумываю! Я спрашиваю!
— Дурацкие вопросы!
— Девочки! — Надя повысила голос. — Прекратите. Обе.
Тишина. Только ветер выл за окном чердака, и где-то внизу хлопала ставня.
Люба смотрела на тетрадь в своих руках. Буквы расплывались — она не сразу поняла, что это слёзы.
— Я просто хочу знать, — прошептала она. — Кто я. Откуда. Почему мама любила меня больше вас — если это правда любовь.
— Любила? — Вера усмехнулась. — Ты правда в это веришь?
— А ты — нет?
— Я верю в то, что мама была сложным человеком. Который не умел любить. Ни нас, ни папу. Никого — кроме призрака, который уехал в Москву сорок лет назад.
Надя встала.
— Я выйду, — сказала она. — Мне надо… воздух.
Она спустилась по скрипучей лестнице. Вера и Люба остались на чердаке — по разные стороны коробки с тетрадями.
— Ты жестокая, — тихо сказала Люба.
— Я честная.
— Это разные вещи.
— Иногда — нет.
Люба закрыла тетрадь. Положила обратно в коробку.
— Пойду к соседке, — сказала она. — Мама дружила с Тамарой Ивановной из дома напротив. Может, она что-то знает.
— Что — знает?
— О Викторе. О маме. Обо всём.
Вера пожала плечами.
— Делай что хочешь.
Тамара Ивановна оказалась маленькой, сухонькой старушкой с хитрыми глазами и неожиданно крепким рукопожатием.
— Любочка! — всплеснула она руками. — Господи, выросла-то как! Заходи, заходи, чаю попьём.
Дом пах пирогами и кошками — тремя или четырьмя, Люба не успела посчитать. Тамара Ивановна усадила её за стол, заваленный вязаньем, и захлопотала у плиты.
— С Тоней-то мы тридцать лет соседствовали, — говорила она, гремя чашками. — С самого семьдесят восьмого, как она с Андреем сюда переехала. Царствие небесное обоим…
— Тамара Ивановна, — начала Люба. — Я хотела спросить…
— Про мать? Спрашивай, деточка. Что знаю — скажу.
— Вы знали… Виктора? Виктора Селиванова?
Тамара Ивановна замерла с чайником в руке.
— Ох, — выдохнула она. — Ты и про него знаешь.
— Мы нашли мамины дневники.
— Дневники… — старушка покачала головой. — Думала, она их сожгла. После смерти Андрея точно собиралась.
— После смерти папы? Почему?
Тамара Ивановна села напротив. Глаза её потухли.
— Потому что Андрей их нашёл, Любочка. За неделю до смерти. Читал всю ночь. А утром…
— Что — утром?
— Утром Тоня позвонила мне в истерике. Сказала — Андрей ушёл из дома, она не знает куда. Мы искали весь день. Нашли к вечеру… — она замолчала.
— Где? — голос Любы охрип.
— На мосту. Том, что через овраг, на окраине. Он… он прыгнул, Любочка. Не инфаркт. Не сердце. Он сам.
Люба почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Мама сказала — инфаркт…
— Мама много чего говорила. Чтобы вас защитить. Чтобы память об отце… — Тамара Ивановна достала платок, промокнула глаза. — Она его не любила, это правда. Но она его уважала. И не хотела, чтобы вы знали… так.
— Почему он прыгнул?
— Потому что прочитал правду. Всю — с самого начала. Про Виктора, про свадьбу, про то, как она жалела каждый день… — старушка покачала головой. — Мужчины иногда не выдерживают, деточка. Узнать, что вся твоя жизнь была ложью — это… тяжело.
Люба молчала. В голове звенело.
— А Виктор? — спросила она наконец. — Он жив?
— Жив, насколько я знаю. В Москве где-то. Тоня с ним переписывалась последние годы — думаешь, я не замечала? Письма приходили, она светилась как девочка. В шестьдесят пять лет — светилась.
— Они встречались?
— Не знаю. Может, и встречались. Она ездила в Москву пару раз — «по делам», говорила. А какие у пенсионерки дела в Москве?
Люба встала.
— Спасибо, Тамара Ивановна. Я… мне надо идти.
— Любочка, — старушка поймала её за руку. — Ты осторожнее с этой правдой. Иногда лучше не знать.
— Уже поздно.
Она вышла из дома и долго стояла на улице, глядя в серое октябрьское небо. Ветер трепал волосы, забирался под куртку.
Папа не умер от инфаркта. Папа прыгнул с моста, потому что узнал, что мама его никогда не любила.
А мама… Мама переписывалась с Виктором до самой смерти. Ездила к нему в Москву. Может, они даже…
Телефон завибрировал. Олег: «Не смогу позвонить сегодня. Жена подозревает. Давай на следующей неделе?»
Люба смотрела на экран. Буквы расплывались, как и всё остальное.
Жена подозревает. Следующая неделя. Подожди. Потерпи. Я занят.
Она написала: «Я беременна, Олег. От тебя. Четырнадцать недель».
Отправила.
Ответ пришёл через десять минут — самые длинные десять минут в её жизни.
«Это шутка?»
«Нет».
Долгая пауза. Потом:
«Мне надо подумать».
Люба убрала телефон.
Конечно. Ему надо подумать. Как удобно — думать. Пока она носит в себе его ребёнка.
Она развернулась и медленно пошла обратно к дому.
Впереди — разговор с сёстрами. Правда о папе. Тетради, которые ещё не прочитаны.
И целая жизнь, которую надо как-то собрать из осколков.
