Тамара Павловна проснулась от того, что болела спина. Не просто ныла, как обычно по утрам, а болела так, что каждое движение отдавалось острой вспышкой вдоль позвоночника. Она лежала, боясь пошевелиться, и слушала утренние звуки квартиры: бежала вода
Артём никогда не считал себя везунчиком. В свои тридцать два он привык к размеренному течению жизни, где каждый день походил на предыдущий: утренний кофе, дорога до работы, вечернее возвращение домой. Съёмная однокомнатная квартира на окраине города встречала его тишиной и прохладой нетопленых батарей.
Дорога петляла между березовыми рощами, то ныряя в овраги, то взбираясь на пригорки, с которых открывался вид на бескрайние поля. Алексей вел машину молча, изредка поглядывая на жену. Марина сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела в окно, но он знал — она ничего не видит.
Галина Викторовна узнала о существовании Павла ровно за три минуты до того, как возненавидела его всей душой. Это был своеобразный рекорд даже для неё — женщины, способной составить исчерпывающее мнение о человеке по тому, как он держит вилку или завязывает шнурки.
Дверь хлопнула. Ирина замерла посреди комнаты, глядя в пустоту коридора, где только что стояла её дочь. — Ну и беги! — крикнула она в никуда. — Беги к своему… артисту! Последнее слово она выплюнула с таким презрением, словно это было ругательство.
Я смотрю на спящую внучку — крошечные пальчики сжимаются в кулачок, ресницы подрагивают. Вике всего месяц, но я уже вижу в ней черты нашего рода: упрямый подбородок деда, мои глаза. А вот чьи глаза у меня самой?
Первое воспоминание Марины — бетономешалка. Ей четыре года, она сидит на куче песка и смотрит, как отец замешивает раствор. Серая жижа медленно булькает, крутится, засасывает. — Видишь? — отец присел рядом, пахнущий потом и цементом. — Это будет наш дом. Самый красивый в посёлке!
