Двадцатого марта Даша приехала в восемь утра. — Марина Сергеевна, документы. Свидетельство о наследстве? — Есть. — Экспертиза Сони? — Есть. Патологий не выявлено. — Характеристика из школы? — Свежая. Оценки выросли, пропусков нет, психолог написала «положительная динамика». — Справка с работы, 2-НДФЛ?
Карпов позвонил в середине февраля. — Ветрова? Заключение пришло. Женщина, двадцать пять — тридцать лет, черепно-мозговая травма. По датировке — первая четверть двадцатого века. Ваши архивные данные совпадают.
Межрайонный следственный отдел занимал второй этаж здания, где внизу работала парикмахерская «Людмила». Марина поднималась по лестнице — зеркала, лак для волос, женщина в бигудях на площадке, которая курила и посмотрела сквозь неё, как сквозь витрину.
Два дня Марина не решалась. Ходила на работу. Кормила Соню — та ела, мало, но ела: бутерброд утром, суп вечером, печенье перед сном. Не «хорошо», но лучше, чем неделю назад. Сорок один кило не превратились в сорок два, но хотя бы перестали превращаться в сорок.
Посёлок оказался ровно таким, каким выглядел на фотографиях: десяток домиков, продуктовый с вывеской «Якорь» и чайки, которые орали так, будто им всем задолжали. Идеальное место, чтобы сдать макеты в срок и не слышать ничьих вздохов.
— Она тебе говорит, что я не приезжаю. А мне — что ты не звонишь. Ген, она нас разводит. В трубке — тишина. Потом Гена сказал: — Юль, подожди. Ты спрашиваешь, куда ушли деньги с карты. А ты у неё выписку смотрела? — Какую выписку? — Банковскую. Я тебе ещё раз говорю — она мне […
Домой Нина уехала в декабре. Григорий ходил уже сам — с палкой, медленно, кренясь на правую сторону, но сам. До коридора и обратно. До лестницы и обратно. Семёнов сказал: прогресс хороший, но до выписки ещё далеко, пусть лежит, разрабатывает ногу.
