Забор рос на глазах. Глухой, из бордового профнастила. Он намертво перекрыл привычную тропинку к реке. Нина вытерла мокрые руки о передник, бросила тряпку на крыльцо и решительно зашагала за калитку. — Эй, соседи! — крикнула она. — Вы чего тут удумали?
На базе металлопроката вовсю хозяйничал февраль. Бетонный пол ангара промерз насквозь, и холод забирался под подошвы, как ни кутайся. Вера Павловна, плотная женщина с тяжелой походкой, пристроила электрический чайник на стопку фанерных листов.
— Ну что, хозяюшка, принимай комиссию. Красишь? Ну крась, крась. Только слой потоньше размазывай. Краска нынче — как жидкое золото, а ты льешь, будто у нас тут реставрация Эрмитажа, а не гнилой штакетник.
В квартире стояла та особенная, ватная тишина, которая поселяется в доме, когда хозяин уходит навсегда. Зеркала, завешенные белыми простынями, напоминали сугробы посреди гостиной. Елена стояла у окна, глядя, как ноябрьский дождь полосует стекло, и чувствовала себя такой же серой и размытой, как этот двор.
Глава 8 Восемнадцатый день. Машина с московскими номерами въехала в посёлок около полудня. Ирина видела из окна, как она остановилась у дома Михалыча — там теперь был временный штаб следственной группы.
Дмитрий выключил ноутбук и протёр глаза. Три часа ночи. Лиза наконец уснула — у неё резались зубки, и последнюю неделю дочь просыпалась каждые сорок минут. Вера так и не приехала. Опять. Он достал телефон и открыл мессенджер.
— Ну что, зятья, — Геннадий Сергеевич откинулся на спинку стула и обвёл взглядом стол. — Решил я. Шестьдесят пять стукнуло, пора и честь знать. Мастерскую передаю. Кому-то из вас. Вера под столом сжала руку Кости.
