— Ну что, хозяюшка, принимай комиссию. Красишь? Ну крась, крась. Только слой потоньше размазывай. Краска нынче — как жидкое золото, а ты льешь, будто у нас тут реставрация Эрмитажа, а не гнилой штакетник.
Татьяна стояла у калитки, брезгливо поджимая губы. На ногах у нее были бежевые замшевые лоферы, совершенно не подходящие для раскисшей после вчерашнего ливня деревенской грунтовки. Она смотрела на сестру поверх темных очков в дорогой оправе, и в этом взгляде читалась смесь жалости и раздражения.
Лариса макнула кисть в банку, стараясь не капнуть на траву. Руки у нее были в цыпках, ногти коротко острижены — рабочие руки, въевшиеся в землю.
— Здравствуй, Таня, — Лариса не обернулась, продолжая вести кистью по дереву. Эмаль ложилась густо, перекрывая серость старой древесины пронзительным изумрудным цветом. — И тебе не хворать. Отец бы расстроился, увидев этот забор. Гнил он три года, пока я деньги на доски копила.
— Отец бы расстроился, если бы узнал, что мы этот сарай до сих пор не продали, — Татьяна толкнула калитку бедром, стараясь не касаться свежеокрашенных поверхностей. — Я такси отпустила. Обратно на автобусе поеду, если договоримся быстро. У меня в городе дела, запись к косметологу на шесть вечера. Мне нельзя опаздывать, там очередь на месяц вперед.
Она прошла по выложенной битым кирпичом дорожке, громко цокая каблуками. Огляделась. Двор выглядел ухоженным, но кричаще бедным. Старая яблоня, под которой когда-то стоял стол для семейных чаепитий, теперь нависала над грядками с луком — каждый сантиметр земли здесь работал на выживание. Сарай покосился на левый бок. Дом — крепкий пятистенок, рубленный еще дедом, — смотрел на мир подслеповатыми окнами с облупившимися наличниками.
— Ну, веди, показывай владения, — Татьяна поправила сумочку на плече. Сумка была брендовая, кожаная. Лариса знала: одна эта сумка стоит больше, чем вся их с отцом пенсия за полгода.
— Чай будешь? — Лариса вытерла руки ветошью, положила кисть на расстеленную газету «Вестник садовода». — Или брезгуешь?
— Брезгую, — честно, без жеманства призналась сестра. — Я помню твои чашки. С трещинами и коричневым налетом от заварки, который ничем не отмыть. У тебя же вечно губки для посуды старые. Давай сразу к делу. Я риелтора на завтра вызвала. Нужно подготовить документы и, главное, определиться с ценой.
Они вошли в дом. В сенях было прохладно и пахло сушеными травами — мятой и чабрецом, которые пучками висели под потолком. Половицы скрипнули под ногами Татьяны, словно жалуясь на вторжение чужака. Лариса прошла на кухню, привычным движением сдвинула на край стола стопку квитанций.
Татьяна села на единственный стул, который выглядел безопасным для ее светлых брюк. Достала из сумки планшет, стилус. Вид у нее стал деловой, хищный.
— Значит так, Лариса. Я навела справки. Участок у нас — пятнадцать соток. Газ по границе, свет есть. Сам дом, конечно, под снос, но фундамент вроде крепкий. Кадастровая стоимость выросла. Рыночная сейчас — около четырех миллионов. Место хорошее, река рядом, москвичи такие участки любят.
Лариса замерла у плиты, где тихо шумел старенький чайник.
— Четыре миллиона? Таня, ты смеешься? У соседей, у Петровых, дом кирпичный, с гаражом и баней, за три с половиной год продавали. Еле продали, когда скинули до трех. А у нас — сруб шестидесятого года. Нижние венцы менять надо, там труха. Крыша шиферная, мохом поросла, в дождь на чердаке тазы расставляю.
— Это ты так говоришь, потому что продавать не хочешь, — Татьяна жестко посмотрела на сестру. — А я хочу. Мне деньги нужны. У Никиты поступление в институт, платный факультет, ты знаешь, какие там цены? Двести сорок тысяч семестр! А ремонт в квартире? Мы с Димой уже три года в бетоне живем, сил нет. Я хочу нормальную жизнь, Лариса. Сейчас.
— Я здесь живу, Таня. Это мой дом.
— Наш, — поправила Татьяна, постукивая стилусом по столу. — Наш, дорогая. По закону — пятьдесят на пятьдесят. Наследство открыто, полгода прошло, документы готовы. И не делай такое лицо. Я тебе предлагала: выкупай мою долю и живи хоть до ста лет. Но у тебя же нет двух миллионов?
— Нет, — тихо сказала Лариса. — У меня и ста тысяч нет. Откуда?
— Вот именно. Значит, продаем. Деньги делим. Ты себе купишь студию где-нибудь на окраине или в райцентре домик поменьше. А я закрою свои вопросы. Все честно.
Татьяна начала что-то быстро писать в планшете, выводя ровные столбики цифр.
— Но есть один момент, Лариса. Я тут посчитала… Ты жила в этом доме последние шесть лет одна. Ну, с отцом.
— С отцом, — эхом отозвалась Лариса. — Который не ходил последние два года.
— Не перебивай. Ты пользовалась всем домом. Всем метражом. А я платила ипотеку и снимала жилье, пока свою квартиру ждала. Это несправедливо. Я проконсультировалась с юристом. Есть такое понятие — компенсация за пользование долей сособственника. Если один пользуется общим имуществом, а второй лишен этой возможности, первый должен платить.
Лариса медленно села на табурет напротив сестры. В груди начал разрастаться холодный, колючий комок.
— Компенсация?
— Именно. Смотри, — Татьяна развернула планшет экраном к сестре. Таблица пестрела формулами. — Аренда аналогичного дома в этом районе — пятнадцать тысяч рублей в месяц. Ты занимала весь дом. Моя половина — это семь с половиной тысяч. Умножаем на шесть лет. Это семьдесят два месяца.
Татьяна быстро нажала пару кнопок.
— Итого: пятьсот сорок тысяч рублей. Это твой долг мне. Мы его вычтем из твоей доли при продаже.
Лариса смотрела на цифры и не верила своим глазам. Цифры были красивые, четкие. Черным по белому. Пятьсот сорок тысяч.
— Ты хочешь с меня полмиллиона за то, что я ухаживала за лежачим отцом? — голос Ларисы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. Нельзя показывать слабость. Таня слабость чует, как собака страх.
— Не путай кислое с пресным, — Татьяна поморщилась, словно от зубной боли. — Уход — это дочерний долг. Мы обе дочери, но у меня были обстоятельства. Я работала, карьеру строила, у меня семья, ребенок. А ты здесь сидела. Ты жила на всем готовом. За коммуналку платила с папиной пенсии, продукты покупала с его же денег. У него пенсия была хорошая, ветеранская, почти тридцатка. Ты, по сути, за его счет и жила. А я крутилась сама.
— За его счет… — Лариса встала. Прошлась по кухне, чувствуя, как подгибаются колени. Остановилась у окна, где на подоконнике стояли стаканчики с рассадой помидоров. — Ты когда последний раз отца видела, Таня?
— На похоронах, полгода назад. И до этого приезжала. На день рождения.
— На два часа. Привезла торт, который отцу нельзя было из-за диабета, сфотографировалась для соцсетей и уехала. А ты знаешь, что такое диабетическая стопа? Ты видела, как чернеют пальцы? Как их надо обрабатывать три раза в день, срезая омертвевшую ткань?
— Не начинай давить на жалость, — Татьяна захлопнула чехол планшета. Звук вышел резкий, как выстрел. — Это жизнь. Старики болеют. Я деньги переводила! Помнишь? На юбилей, пять тысяч. И потом еще, когда ты звонила, рыдала в трубку, просила на лекарства. Я три тысячи скинула.
— Три тысячи… — Лариса усмехнулась. — Да, помню. «Мезим» и «Кардиомагнил». На неделю хватило.
— Лариса, хватит. Это неконструктивно. Я приехала решать финансовые вопросы. Завтра будет риелтор. Мы подпишем договор. Дом выставляем за четыре. Если покупатель будет торговаться — скинем до трех восьмисот. Тебе достанется миллион триста с копейками, за вычетом моего долга. На комнату в общежитии хватит. А если повезет — то и на однушку в старом фонде, где-нибудь на выселках.
Лариса молчала. Она смотрела на сестру и видела перед собой чужого человека. Расчетливого, холодного, уверенного в своей городской правоте. Таня пахла дорогими духами и успехом. Лариса пахла краской и усталостью.
— Я не подпишу, — сказала Лариса.
— Что? — Татьяна удивленно подняла бровь. — Ты не имеешь права. Я могу продать свою долю кому угодно. Заселю тебе сюда цыганский табор или гастарбайтеров пропишу, они тебе такую жизнь устроят — сама сбежишь, еще и доплатишь, чтоб забрали. Не будь дурой, Лариса. Бери деньги, пока дают.
— Я сказала — на твоих условиях не подпишу.
— А какие у тебя условия? — Татьяна фыркнула. — Оставить все как есть? Чтобы ты и дальше тут барыней жила, а я ипотеку платила? Нет уж. Время благотворительности закончилось.
Лариса молча вышла в коридор. Слышно было, как она открывает старый, рассохшийся шкаф, шуршит чем-то на верхней полке. Вернулась она с толстой, раздувшейся папкой «Дело №», завязанной на матерчатые тесемки. Папка была старая, картонная, с пятнами клея и жирными отпечатками пальцев.
Она с грохотом опустила папку на стол перед сестрой. Планшет подпрыгнул.
— Что это? — Татьяна брезгливо отодвинулась. — Тараканов травить собралась? Гербарий?
— Это бухгалтерия, Таня. Ты же любишь считать? Вот и давай посчитаем.
Лариса села, медленно, с каким-то пугающим спокойствием развязала тесемки. Папка раскрылась, и из нее, как осенние листья, посыпались чеки. Длинные кассовые ленты, короткие квитанции, выцветшие бумажки, свежие распечатки, товарные накладные с синими печатями, рецепты.
— Я, Таня, может, и деревенская дурочка в твоих глазах, но привычка записывать у меня от мамы осталась. Царство ей небесное.
Лариса взяла верхний лист — обычный тетрадный листок в клетку, исписанный мелким, убористым почерком.
— Смотри сюда. Январь две тысячи двадцатого года. Отец слег. Инсульт, потом осложнения. Памперсы для взрослых, размер L, фирма «Сени». Упаковка тридцать штук — тогда стоила тысяча двести рублей. Сейчас уже две. В день уходило по три штуки минимум. Умножай на тридцать дней. Три тысячи шестьсот? Нет, это за десять дней. В месяц — десять тысяч восемьсот рублей.
Татьяна молчала, глядя на бумаги.
— Дальше. Противопролежневый матрас. Чек от пятнадцатого февраля. Пять тысяч четыреста. Он гудел день и ночь, Таня. Отец жаловался, что спать мешает, просил выключить. А выключишь — к утру спина гниет. Мази: «Аргосульфан» — тюбик четыреста рублей, хватает на три дня. «Левомеколь», присыпки, бинты, пластыри «Космопор». Четыре тысячи в месяц. Стабильно. Два года подряд.
Лариса начала выкладывать чеки на стол, формируя из них непрерывную ленту, похожую на дорогу. Дорогу боли.
— Питание. Ты говоришь, он пенсию получал? Двадцать две тысячи. Коммуналка зимой — шесть тысяч. Газ, свет. Дом старый, щели в окнах, котел приходилось гонять на полную, чтобы он не мерз. Остается шестнадцать. Лекарства основные — от давления, инсулин, тест-полоски для глюкометра (их бесплатно давали одну пачку, а надо три). Еще семь тысяч. Остается девять.
Лариса ткнула пальцем в помятый чек из «Пятерочки».
— Девять тысяч на двоих в месяц на еду. Ты пробовала прожить на четыре с половиной тысячи в месяц? Хлеб, молоко, крупа, масло подсолнечное. Курица — по праздникам, и то — суповой набор, одни кости. Фрукты отцу нужны были. Яблоки, несладкие груши. Зимой они стоят как мясо. Я себе отказывала в сахаре, чтобы ему яблоко купить.
— Ну, ты же работала! — вскинулась Татьяна, пытаясь найти брешь в этой обороне. — Ты в библиотеке числилась!
— Числилась. На полставки. Семь тысяч рублей зарплата. Знаешь, почему на полставки? Потому что отца нельзя было одного оставить больше чем на четыре часа. А когда ему хуже стало, когда он бредить начал и пытался встать, падая с кровати, мне пришлось соседку нанимать, тетю Валю. Чтобы хоть иногда на работу выйти и эти семь тысяч получить.
Лариса достала стопку рукописных расписок.
— Вот. «Я, Валентина Петровна, получила от Ларисы Викторовны пятьсот рублей за дежурство». Пятьсот рублей за четыре часа. Двадцать смен в месяц. Десять тысяч рублей. Я отдавала свою зарплату целиком и еще докладывала три тысячи из пенсии, чтобы просто сохранить стаж и рабочее место.
Татьяна смотрела на расписки. Бумага была дешевая, почерк у соседки корявый, старческий. Но цифры были реальными.
— Ты… ты специально это собирала? — прошептала Татьяна. — Готовилась? Знала, что я приду?
— Я знала, что ты жадная, Таня. Прости, но это правда. Я собирала, чтобы самой понимать, как мы выживаем. Чтобы знать, на чем еще сэкономить. Чтобы не сойти с ума, когда в кошельке сто рублей, а до пенсии неделя.
Лариса перевернула страницу в своих записях.
— А теперь самое интересное. Ремонт. Ты говоришь, дом — рухлядь. А он стоит только потому, что я в него вкладывала все, что могла наскрести. Август двадцать первого. Ураган помнишь? Шифер сорвало с западной стороны. Ты тогда по телефону сказала: «Денег нет, закрой пленкой». Пленкой! На зиму! Я наняла бригаду. Тридцать тысяч работа, двадцать — материалы. Кредит брала в Сбербанке, потребительский, под бешеные проценты. Вот договор. Вот график платежей. Я его только месяц назад закрыла. Два года платила по две тысячи в месяц, недоедая.
Октябрь двадцать второго. Котел потек. Старый АОГВ, еще советский, лопнул. Замена теплообменника, насоса, обвязки. Семнадцать тысяч. Мастер, спасибо ему, в рассрочку сделал, пожалел.
Забор, который я сейчас крашу. Доска обрезная, гвозди, краска. Двенадцать тысяч. Я копила на него полгода, откладывая с библиотечных премий.
Лариса подвинула к сестре калькулятор — старый, большой, с затертыми кнопками.
— Считай, Таня. Я уже посчитала. Прямые расходы на содержание дома и лечение собственника (нашего отца), которые я несла в одиночку. Без учета моего труда. Без учета того, что я ночами не спала, судна выносила, мыла его, с ложечки кормила. Просто деньги. Чеки.
Татьяна молчала. Стилус в ее руке дрожал.
— Миллион двести сорок тысяч рублей, — озвучила сумму Лариса. — Это только чеки за три года. А если посчитать услуги сиделки по рыночной цене, которую я выполняла сама круглосуточно? Сиделка с проживанием стоит тридцать тысяч минимум. Два года — это семьсот двадцать тысяч.
Лариса жестко посмотрела сестре в глаза. Взгляд у нее был тяжелый, как бетонная плита.
— Так кто кому должен, Таня? Ты хочешь вычесть аренду? Хорошо. Пятьсот сорок тысяч. Вычитай их из миллиона двухсот. Ты мне должна еще шестьсот шестьдесят тысяч. Прямо сейчас. Выкладывай на стол.
Татьяна вскочила. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись спинкой о холодильник.
— Ты с ума сошла! Это бред! Никакой суд это не примет! Ты дочь, ты обязана была! Это твой моральный долг!
— Суд примет чеки на ремонт дома, — спокойно, не повышая голоса, парировала Лариса. — Это «неотделимые улучшения» и «расходы на содержание имущества». По Гражданскому кодексу, бремя содержания несут собственники пропорционально долям. Ты не вложила ни копейки. Значит, половина всех расходов на ремонт — твой долг. Половина налога на землю, который я платила все эти годы — твой долг.
Лариса взяла паузу, давая словам осесть в воздухе.
— А насчет ухода… Соседи подтвердят. Дядя Петя, тетя Валя, врач участковый, медсестра из поликлиники, которая к нам ходила. Они расскажут, как я одна тут билась, а ты «карьеру строила». Они подтвердят, что ты не появлялась. Попробуй, подай в суд. Посмотрим, кто кому платить будет. Судьи тоже люди, Таня. И у них тоже есть старые родители.
Татьяна схватила свою сумку, прижала к груди, как щит. Лицо ее пошло красными пятнами, губы дрожали.
— Ты… ты чудовище, Лариса. Я к тебе с душой, я хотела по-семейному… Я думала, мы сестры…
— По-семейному — это когда помогают, Таня. Когда звонят и спрашивают: «Лекарства есть? Еда есть? Помощь нужна?». А когда приходят с калькулятором делить шкуру, пока еще могила не осела — это бизнес. А в бизнесе — ничего личного. Только цифры.
Татьяна выбежала из кухни. Слышно было, как хлопнула входная дверь, как зацокали каблуки по крыльцу. Лариса осталась сидеть за столом, возвышаясь над горой бумаг.
Руки у нее дрожали. Она спрятала их под стол, сжала в кулаки так, что ногти впились в ладони. Сердце колотилось где-то в горле.
Через пять минут дверь снова открылась. Татьяна вернулась. Вид у нее был уже не такой боевой. Тушь чуть размазалась в уголке глаза, прическа растрепалась от ветра.
— Автобус ушел, — буркнула она, не глядя на сестру. — Следующий через два часа. Такси сюда не едет, говорят — дорога плохая.
— Садись, — кивнула Лариса на стул. — Чайник еще горячий.
Татьяна села. Помолчала, разглядывая клеенку на столе — старую, в мелкий цветочек, местами протертую до дыр.
— Ладно. Твоя взяла. Что ты предлагаешь?
Лариса вздохнула. Тяжело, со свистом. Она начала собирать чеки обратно в папку. Аккуратно, бумажка к бумажке.
— Дом продавать не будем. Я здесь останусь. Это мое место. Я здесь каждую доску знаю.
— И что? Я останусь без денег? — голос Татьяны снова стал визгливым, но уже без прежней уверенности. — Мне за Никиту платить нечем!
— Почему без денег? Я выкуплю твою долю.
— Чем? — Татьяна горько усмехнулась. — Чеками своими? Ты же сказала, у тебя ничего нет.
— У меня есть материнский капитал.
Татьяна замерла.
— Маткапитал? Ты же его на Сеньку берегла. На образование.
— Сенька в армию пошел. Писал на прошлой неделе, контракт хочет подписать. Сказал: «Мам, я сам заработаю, мне твои подачки не нужны. Ты себе жилье обеспечь». Взрослый стал…
Лариса на секунду прикрыла глаза.
— Там сейчас почти шестьсот тридцать тысяч с индексацией. Плюс я накопила немного, на «черный день». Пятьдесят тысяч есть.
Татьяна быстро прикинула в уме. Калькулятор в ее голове работал безотказно.
— Шестьсот восемьдесят… Это мало. Доля стоит два миллиона.
— Доля «в натуре», в этом доме, с таким ремонтом и в этой глуши, не стоит два миллиона, Таня. Будь реалисткой. Реальная цена дому — три. И то, если повезет дурака найти. Полтора — твои. Вычитаем твой долг по ремонту и содержанию. Те самые шестьсот тысяч. Остается девятьсот.
Лариса достала из ящика стола школьную тетрадку сына.
— Шестьсот тридцать я тебе отдам сразу, маткапиталом. Через Пенсионный фонд, все официально. Остальные двести семьдесят… буду отдавать частями. По пятнадцать тысяч в месяц. Я на работу вышла на полную ставку в библиотеку, плюс полставки уборщицей в сельсовете взяла. Плюс огород, летом ягоду сдаю перекупщикам. Потяну.
— Двести семьдесят тысяч по пятнадцать в месяц… Это полтора года платить! — возмутилась Татьяна. — Инфляция сожрет!
— Зато стабильно. И без судов, без позора, без грязи. Ты получаешь деньги сразу, большую часть. Закроешь первый год обучения Никите. А там видно будет.
Лариса посмотрела на сестру.
— Оформим все у нотариуса, с залогом доли. Не заплачу — заберешь дом целиком. Риска никакого.
Татьяна сидела, покусывая губу. Она понимала, что загнана в угол. Продать половину дома с прописанной там сестрой-инвалидом (а Лариса уже оформила группу про заболеваниях спины.) — задача нереальная. Дадут копейки, дай бог триста тысяч «черные риелторы» предложат. А тут — живые деньги. Почти семьсот тысяч сразу.
— Шестьсот тридцать сразу? — переспросила она.
— Как только сделку зарегистрируем. Месяц-два.
— А остальные… Под расписку?
— Нотариальное соглашение. Я же сказала.
Татьяна вздохнула. Оглядела кухню. Взгляд ее зацепился за фотографию отца на стене, в черной рамке. Он смотрел на дочерей сурово, с прищуром, будто спрашивал: «Ну что, девки, поделили?».
— Ладно, — махнула рукой Татьяна. — Черт с тобой. Согласна. Но услуги нотариуса — пополам!
— Договорились, — Лариса чуть улыбнулась, уголками губ. — Пополам так пополам.
Она встала, подошла к шкафчику, достала банку вишневого варенья — того самого, с косточкой, густого, почти черного.
— Чай-то будешь? С вареньем?
Татьяна посмотрела на банку. Сглотнула.
— Наливай. Только чашку… помой нормально. С содой.
— Помою, — кивнула Лариса. — Для дорогой сестры — хоть песком речным начищу.
***
Вечером, когда Татьяна уехала на вызванном из райцентра такси (все-таки не захотела трястись в автобусе с дачниками), Лариса вышла во двор.
Забор докрасить она не успела, стемнело. Зеленые доски в сумерках казались почти черными. Воздух был влажный, пахло остывающей землей и той самой краской.
Она села на крыльцо, чувствуя, как гудят ноги. Спина ныла привычной тупой болью — память о сотнях поднятых ведер и перевернутом отце.
Битва была выиграна. Но война — война за выживание — продолжалась. Пятнадцать тысяч в месяц отдавать сестре — это значит, снова никаких обновок, снова макароны по акции.
Но она посмотрела на темные окна дома. Там, внутри, было тихо. Там жили тени родителей, там скрипели знакомые половицы, там ощущался покой. Никто больше не придет и не скажет: «Продавай». Никто не выгонит.
К калитке подошел сосед, дядя Петя, в старом ватнике.
— Лариса! Ты там жива? — крикнул он, перегибаясь через недокрашенный забор. — Видел, Танька твоя уехала. С чемоданом?
— С сумкой, — отозвалась Лариса. — Договорились мы, дядь Петь. Выкупаю я у нее дом.
— Да ты что! — обрадовался старик. — Ай молодца! А я уж боялся, продадите каким-нибудь москвичам, они тут музыку врубят, баню двухэтажную поставят, солнце мне загородит. А на какие шиши, если не секрет?
— В долги влезаю, дядь Петь. На полтора года кабала.
— Ничего, — Петр махнул рукой, зажатой в ней папиросой. — Прорвемся. Я тебе с картошкой помогу, у меня мотоблок починился. И крышу поглядим, там лист один отходит, подстучать надо, а то затечет. Ты, главное, держись. Дом — он ведь как человек. Пока в нем живут, пока его любят — он живой. А бросишь — за год сгниет.
— Спасибо, — Лариса встала, отряхнула юбку. — Завтра приходите, я пирогов напеку. С капустой и яйцом. Надо же сделку… ну, не обмыть, так хоть отметить.
— Приду! Обязательно приду! — и Петр пошаркал к своему участку.
Лариса вернулась на кухню. Папка с чеками так и лежала на столе. «Миллион двести сорок тысяч». Огромная сумма, сложенная из копеек, боли, терпения и бессонных ночей.
Она погладила картонную обложку. Шершавую, теплую.
— Это теперь тоже документ, — сказала она в пустоту. — Самый главный документ. Охранная грамота.
Она убрала папку в шкаф, на самую верхнюю полку, за банки с крупой. Пусть лежит. На всякий случай. Жизнь длинная, а память у людей короткая. Особенно когда дело касается денег. А бумага — она все стерпит и все запомнит.
Лариса погасила свет и пошла спать. Завтра нужно было вставать в шесть. Огород ждать не будет, да и забор сам себя не покрасит. И краску надо экономить — банка-то четыреста восемьдесят рублей стоит. А теперь каждая копейка на счету. На своем, собственном счету.
