Даша сидела на кухне, болтала ногами и что-то рисовала в блокноте. Нина смотрела на неё и думала о том, какой извилистый путь они обе прошли, чтобы оказаться в этом обычном вечернем доме.
К тому, что восьмилетняя девочка спокойно пьёт какао, не вздрагивая от каждого звука за стеной.
А началось всё двенадцать лет назад. Хотя нет — гораздо раньше.
— Нина, это немыслимо. Родной отец в земле лежит, а ты даже не приехала. Как тебе не стыдно?
— Мам, ему-то не было стыдно. Я тоже как-нибудь переживу.
После этого Нина попросила мать больше не возвращаться к этой теме. Со своей стороны она сделала всё, что считала нужным: перевела пятнадцать тысяч на похороны — сумма, которую было не жалко и которая не ударила по семейному бюджету. Выразила формальные соболезнования.
Но брать отгул, трястись в поезде, стоять у гроба человека, которого она при жизни видеть не хотела, — увольте.
Тем же вечером позвонила старшая сестра. Голос Марины был хриплым от слёз.
— Ты хоть понимаешь, что отец умер? А тебе всё равно!
— Все смертны, — ответила Нина.
— Какая же ты бессердечная, — всхлипнула Марина. — Если что, даже не вздумай к нам обращаться. Забудь, что у тебя есть семья.
— Давно забыла.
Нина нажала кнопку отбоя и откинулась на спинку кресла. За окном моросил дождь, капли ползли по стеклу кривыми дорожками. Разговор был неприятен не сам по себе — неприятно было то, что он разворошил то, что Нина старательно заталкивала на дно памяти последние двенадцать лет.
Их мать, Галина Сергеевна, всю жизнь жила по трём заповедям: «терпи», «не выноси сор из избы» и «лишь бы отец был». Отец в их доме присутствовал — физически. Но толку от этого присутствия не было никакого.
Может быть, когда-то, в совсем раннем детстве Нины, он и был нормальным. На старых фотографиях, пожелтевших и задвинутых в дальний угол серванта, иногда можно было увидеть приличного мужчину с девочками на коленях. Но Нина этого не помнила.
Зато помнила другое.
Я помню, как в холодильнике гулял ветер, потому что отец не работал, сидел дома, а тут заглянули приятели — святое дело, надо же накрыть на стол. И на эту «поляну» ушла половина маминой зарплаты, на которую семья могла прожить ещё две недели.
Она помнила запах перегара, доносившийся из-за закрытой двери родительской комнаты. Помнила, как лежала в темноте, натянув одеяло на уши, а за стенкой орала музыка и хохотали чужие голоса.
Помнила синяки на мамином лице — и слой тонального крема поверх, потому что «люди же увидят».
А ещё помнила, что когда-то, маленькой, она эту женщину жалела. И верила её словам: мужа бросать нельзя, семья есть семья, такова женская судьба. Раз достался такой муж — значит, надо нести.
Всё изменилось, когда сёстры выросли.
Марина, у которой здравого смысла отродясь не водилось, умудрилась забеременеть в десятом классе. Свадьбу сыграли наспех, пока живот не стал заметен.
Нина приехала — к тому времени она уже училась в институте в другом городе. И там, на этой свадьбе, отец вдруг решил, что младшую дочь тоже пора пристроить.
Был у него приятель, а у приятеля — сын. Парень давно заглядывался на Нину. То, что он был Нине неприятен — рыхлый, с потными ладонями и маслянистым взглядом, — никого не волновало.
— Сказал — выйдешь замуж, значит, выйдешь! — Отец ударил кулаком по столу так, что зазвенели рюмки. Его лицо побагровело, на шее вздулась вена. — Я здесь хозяин. А ты — моё добро, и будешь делать, что велено.
Он повернулся к матери:
— Кого ты воспитала? Она мне перечить вздумала!
Мать, как всегда, втянула голову в плечи — Нина видела этот жест сотни раз. А потом переключилась на дочь, и её голос стал ласковым и умоляющим:
— Ниночка, послушай отца. Он же добра тебе желает. Это же семья, родители — их нужно слушаться.
В ту секунду Нина всё поняла.
То, о чём говорили психологи в своих роликах, до чего она сама никак не могла додуматься, — вдруг стало очевидным.
Мать не страдала. Мать жила так, как ей было удобно. Такой уклад её устраивал, эта роль была ей привычна и даже, может быть, приятна. Спасать её не нужно. Вытаскивать — тем более. Если бы она хотела уйти — давно бы ушла.
А Нине нужно было просто уехать подальше.
Она так и сделала. Уехала в тот же вечер, не дождавшись окончания свадьбы.
Правда, напоследок предложила матери поехать с ней. Нина тогда снимала крошечную комнату в бывшем общежитии — четырнадцать метров, но вдвоём бы поместились.
Мать отказалась.
— Как же я его брошу? Куда я без него?
Больше Нина не предлагала.
Галина Сергеевна объявилась только после смерти мужа — ей понадобились деньги на похороны. И сразу же начала привычные причитания: почитай отца, цени семью, кровь — не водица.
Нина не стала слушать.
А через несколько месяцев позвонила Марина — в слезах, с дрожью в голосе.
Оказалось, что после смерти отца сестра с мужем и дочерью переехали к матери. И там зять показал себя во всей красе.
Он и раньше Марину поколачивал, но та молчала, воспитанная так, чтобы не выносить семейные проблемы на люди. А теперь стало совсем плохо.
— Нин, ты же моя сестра. Помоги. Может, твой муж с ним поговорит? По-мужски?
— Поговорит — и что? Твой потом заявление напишет, а ты, как хорошая жена, показания против моего дашь.
— Да почему сразу показания?
— Потому что я этот сценарий знаю. Разводись с ним, Марин. Выгоняй его из квартиры — она мамина, он там никто.
— Он мой муж!
— Тогда терпи дальше. Как учила мама.
— Вот убьёт он нас — пожалеешь, что не помогла.
Марина бросила трубку.
Слова оказались пугающе точными.
Полтора года спустя Нине позвонили из полиции, а потом — из опеки.
Зять совсем озверел. Убил Марину, а когда понял, что натворил, повесился сам.
Нина не смогла оплакать Марину. Может, это жестоко, но жалости не было, только усталая горечь. Будто смотришь, как поезд катится в пропасть, кричишь, машешь руками — а тебя не слышат.
Единственной, кого было по-настоящему жаль, оказалась Даша.
Восемь лет. Достаточно, чтобы всё понимать, — и достаточно мало, чтобы не сломаться окончательно.
Когда Нина с мужем забрали её к себе, Даша первые дни почти не разговаривала. Она сидела в углу дивана, обхватив колени руками, и настороженно, как зверёк, смотрела по сторонам.
А потом, недели через две, вдруг сказала:
— Я рада, что так вышло.
Нина похолодела.
— Что ты имеешь в виду?
— Что теперь всё хорошо. Раньше было плохо — они всё время ругались, папа пил, мама плакала. А тут тихо. Никто не кричит.
Она помолчала и добавила:
— Бабушка говорит, что я бедная и несчастная и что вы чужие люди, которые неправильно меня воспитываете. Но бабушка, по-моему, странная. Раньше было плохо, а она говорила — хорошо. А сейчас хорошо, а она говорит — плохо.
Галина Сергеевна регулярно занималась «воспитанием». Звонила, писала, требовала, обвиняла.
Добилась одного — Даша перестала отвечать на её звонки. Так же, как когда-то поступила Нина.
Сейчас, глядя на племянницу с её блокнотом и недопитым какао, Нина думала об одном.
О том, что вместе с матерью из их рода должны уйти и её догматы. Что никто больше не скажет дочери или сестре: терпи любого мужчину, сохраняй семью любой ценой, тебе некуда деваться.
Дверь никогда не была заперта.
Просто не все решаются её открыть.
