— Забор, конечно, богатый. Профнастил нынче кусается. Почем брала лист? Рублей по шестьсот? Мать, Людмила Ивановна, не столько спрашивала, сколько приценивалась. Она провела пальцем по зеленой металлической поверхности, будто проверяла, не останется ли следа.
— Ну что, поедешь? — Сергей переминался с ноги на ногу у верстака. — Не мельтеши, свет загораживаешь, — буркнул Андрей, не отрываясь от пайки микросхемы. — Там контакт тоньше волоса, а ты тень наводишь.
Даша сидела на кухне, болтала ногами и что-то рисовала в блокноте. Нина смотрела на неё и думала о том, какой извилистый путь они обе прошли, чтобы оказаться в этом обычном вечернем доме. К тому, что восьмилетняя девочка спокойно пьёт какао, не вздрагивая от каждого звука за стеной.
Запах лилий Лена возненавидела именно в тот день — когда их привезли слишком много. Белые, восковые, с тяжёлой, приторной сладостью. Они стояли в вазах, лежали на крышке гроба, торчали из венков с золотыми буквами «Любимой маме».
— Значит, решение окончательное? — голос матери дрогнул, и она прижала ладонь к груди, словно пытаясь физически удержать что-то внутри себя. Отец молчал. Просто смотрел на младшую дочь тяжёлым, неподвижным взглядом.
Мать звонила каждое утро ровно в семь, словно будильник, от которого невозможно избавиться. Алексей знал: если не ответить, через полчаса она будет стоять под дверью с ключами от квартиры, которые сделала себе ещё когда Дарья была жива. — Лёша, ты поел?
— Люба, ты хоть понимаешь, что отец без твоей помощи останется совсем один? — Артём сдерживал раздражение, но его голос всё равно подрагивал. — Ты можешь хотя бы месяц не тратить на себя? Хотя бы раз подумать о ком-то, кроме собственной персоны?
