Глава 4. Её звали Настя
Толпа расступилась вокруг Белова — как вода вокруг камня.
Он стоял один. Жена отошла на три шага, дочь — на пять. Никто не хотел быть рядом. Никто не хотел, чтобы его коснулась эта… зараза. Это клеймо.
Убийца.
Калинин наблюдал за ним с профессиональным интересом. Он видел таких в суде — загнанных, разоблачённых, потерявших всё за несколько минут. Одни ломались сразу, начинали плакать, просить прощения. Другие — каменели, уходили в глухую оборону.
Белов был из вторых.
— Я хочу адвоката, — сказал он. Голос хриплый, но твёрдый.
— Адвоката здесь нет, — ответил Калинин. — Только я. И я не твой защитник.
— Тогда я отказываюсь говорить. Всё, что я скажу, может быть использовано против меня.
— Это не суд, Виктор Сергеевич.
— А что это?! — Белов обвёл взглядом толпу. — Самосуд? Линчевание? Вы все уже решили, что я виноват — на основании слов какого-то психа из динамика!
— На основании твоего молчания, — тихо сказала Тамара. — Ты даже не отрицаешь.
— Я отрицаю! Я не убивал твоего мужа!
— Тогда почему ты бежал от пруда в два часа ночи?
— Я же сказал — комары!
— А документы? Папка с откатами?
Белов дёрнулся, будто его ударили.
— Какие документы? Не знаю никаких документов.
— Голос знает. И адрес назвал — точный. Верхняя полка, за ёлочными игрушками. Откуда он мог это знать, если не…
— Откуда угодно! Камеры! Прослушка! Он же хакер, этот урод!
Тамара покачала головой. Медленно, устало.
— Я семь лет молчала. Боялась тебя. Твоих денег, твоих связей. Думала — кто мне поверит? Вдова против успешного бизнесмена. Без доказательств.
— У тебя и сейчас нет доказательств!
— Есть. Папка есть. И теперь — свидетели.
Она обвела рукой толпу. Пятнадцать человек, смотрящих на Белова, как на прокажённого.
— Когда ворота откроются — я пойду в полицию. С папкой. С показаниями. И расскажу всё, что видела в ту ночь.
Белов сжал кулаки. Шагнул к ней — и остановился. Калинин встал между ними.
— Не надо, — сказал он негромко. — Не усугубляй.
— Пошёл ты.
— Виктор Сергеевич. Я адвокат. Я знаю, как это работает. Сейчас против тебя — косвенные улики и показания одного свидетеля. Этого мало для обвинения. Но если ты сделаешь что-то глупое здесь, при всех — это уже другая статья. И другой срок.
Белов смотрел на него с ненавистью. Потом — отступил. Сел на скамейку у стены клуба. Обхватил голову руками.
Регина не подошла к нему. Маргарита — тоже.
Поляков всё это время молчал.
Он стоял у края толпы, держа Людмилу за руку, и ждал. Два имени прозвучали — осталось третье. Самое важное. Единственное, ради которого он готов был терпеть этот цирк.
Настя.
Его девочка. Его солнышко. Семнадцать лет — и всё. Пустая комната с плакатами на стенах. Учебники, которые она не дочитала. Платье на выпускной, которое она не надела.
Четыре года он жил с этой дырой в груди. Четыре года просыпался с её именем на губах. Четыре года смотрел на соседского мальчишку — красивого, успешного, улыбчивого — и знал. Знал, но не мог доказать.
Денис Орлов.
Он стоял сейчас рядом с родителями — спокойный, отстранённый, словно всё это его не касалось. Листал что-то в телефоне — привычка, хотя сети не было. Иногда поднимал глаза, встречался взглядом с Поляковым — и смотрел сквозь него. Как сквозь стекло. Как сквозь пустое место.
Антон помнил его другим. Четыре года назад — обаятельным, вежливым, внимательным. «Здравствуйте, Антон Игоревич. Как ваши дела? А Настя дома?»
Он приходил к ним почти каждый день. Сидел на кухне, пил чай, рассказывал о планах на будущее. IT-стартап, собственный бизнес, может, даже переезд в Америку. Настя смотрела на него с обожанием — первая любовь, взрослый парень, такой умный, такой красивый…
Людмила тогда радовалась. Говорила: «Хороший мальчик. Из приличной семьи. Настя счастлива — посмотри на неё».
Антон смотрел. И видел, как дочь расцветает. Как смеётся громче, как чаще крутится у зеркала, как шепчется по телефону до поздней ночи.
А потом — всё рухнуло.
Денис перестал приходить. Перестал звонить. Настя ходила по дому как тень — бледная, молчаливая, с красными от слёз глазами. На вопросы не отвечала. Из комнаты почти не выходила.
Людмила говорила: «Первая любовь, это пройдёт». Антон соглашался. Думал — переболеет. Все через это проходят.
А через две недели он нашёл её в ванной.
Пустая упаковка снотворного на полу. Записка на зеркале, написанная губной помадой: «Простите. Я больше не могу».
Скорая не успела.
Динамик щёлкнул.
Все замерли — уже рефлекс.
«Третья смерть. Анастасия Полякова. Семнадцать лет. Четыре года назад. Официальная версия — суицид на фоне несчастной любви. Неофициальная версия…»
Пауза. Длинная, мучительная.
«Денис Максимович Орлов. Вы встречались с Настей Поляковой три месяца. Она была влюблена в вас — первая любовь, знаете, как это бывает. Доверчивая. Наивная. Готовая на всё ради любимого».
Денис поднял голову. Лицо — каменное. Ни тени эмоций.
«Вы сняли видео. Интимное. Она не хотела, но вы уговорили. Сказали — это будет только для нас двоих. Наш секрет. Наша любовь».
Евгения Орлова побледнела. Максим шагнул к сыну:
— Денис?.. Что это значит?
Тот не ответил. Смотрел на динамик.
«А потом вы её бросили. Без объяснений. Просто перестали отвечать на звонки. И когда она попыталась поговорить — пришли к ней домой, когда родителей не было, — вы сказали ей кое-что интересное».
Людмила Полякова прижала руку ко рту. Антон стиснул её ладонь — до боли.
«Вы сказали, что видео уже разослано вашим друзьям. Что завтра его увидит вся школа. Что она — шлюха, и все об этом узнают. Вы врали — видео вы никому не отправляли. Но она не знала. Она поверила».
— Это неправда… — прошептала Евгения. — Денис, скажи, что это неправда!
Он молчал.
«Переписка из телефона Насти была удалена. Кем — неизвестно. Возможно, ею самой перед смертью. Возможно — кем-то другим. Но облачные копии остались. Хотите, зачитаю? У меня есть всё. Каждое сообщение. Каждое голосовое. Каждая фотография».
— Хватит! — Максим Орлов выступил вперёд. — Хватит! Это клевета! Чудовищная, подлая клевета! Мой сын…
«Ваш сын — убийца, Максим Андреевич. Не по закону — по закону это называется «доведение до самоубийства», статья 110 УК РФ, от двух до шести лет. А с учётом того, что потерпевшая была несовершеннолетней — часть вторая, до десяти лет. Но мы оба знаем, что это было на самом деле. Он убил её так же верно, как если бы столкнул с крыши».
Антон Поляков двинулся вперёд.
Он не бежал — шёл. Медленно, тяжело, как танк. Людмила попыталась удержать его — он отстранил её, мягко, но непреклонно.
— Антон! — крикнул Калинин. — Антон, стой!
Тот не слышал. Видел только одно лицо. Молодое, красивое, наглое лицо.
Денис отступил на шаг. Потом — ещё на один. Впервые за утро в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Эй, — сказал он. — Эй, полегче. Я ничего не…
Кулак Полякова врезался ему в скулу.
Денис отлетел назад, споткнулся, упал. Из разбитой губы потекла кровь — яркая, алая на бледной коже.
— Антон! — Максим Орлов бросился к сыну, но Поляков оттолкнул его одной рукой. Пятьдесят два года, но хватка осталась — армейская, офицерская.
— Ты убил мою дочь, — сказал он. Голос — страшный, пустой. — Ты, тварь, убил мою девочку.
Денис поднялся на локтях. Сплюнул кровь.
— Я никого не убивал. Она сама…
Поляков ударил снова. И ещё раз. И ещё.
Калинин навалился на него сзади, пытаясь оттащить. Тихонов — старый, больной — тоже вцепился в рукав. Кто-то кричал, кто-то плакал, Регина Белова визжала так, будто резали её.
— Хватит! — орал Калинин. — Хватит, Антон! Убьёшь его — сядешь сам!
— Плевать!
— А Люда?! Она одна останется!
Это подействовало. Поляков замер с занесённым кулаком. Посмотрел на жену — та стояла в стороне, прижав руки к груди, и смотрела на него с ужасом.
Он опустил руку. Отступил.
Денис лежал на земле, закрывая лицо. Кровь сочилась сквозь пальцы. Нос сломан — или просто сильно разбит. Евгения склонилась над ним, причитая что-то неразборчивое.
— Антон Игоревич, — Калинин всё ещё держал его за плечи. — Антон Игоревич, вы меня слышите?
— Слышу.
— Отойдите. Пожалуйста. Отойдите к жене.
Поляков кивнул. Медленно, на негнущихся ногах, пошёл к Людмиле. Она обняла его — крепко, отчаянно — и он почувствовал, как она дрожит всем телом.
— Прости, — прошептал он. — Прости. Не сдержался.
— Я знаю, — она всхлипнула. — Я знаю. Ничего.
Дениса подняли, усадили на скамейку. Евгения промокала ему лицо платком — белый шёлк мгновенно пропитался красным. Максим стоял рядом, сжимая кулаки, но не двигаясь с места.
— Это нападение, — процедил он. — Я подам заявление. Как только выберемся отсюда…
— Подавай, — равнодушно ответил Поляков. — Мне терять нечего.
— Антон, — Калинин встал между ними. — И вы, Максим Андреевич. Давайте без эскалации. Нам ещё девять часов здесь торчать.
— Я не собираюсь находиться рядом с этим… с этим психом!
— А я не собираюсь находиться рядом с убийцей моей дочери.
— Денис никого не убивал! Эта девчонка сама…
— Договаривай, — голос Полякова стал тихим. Опасно тихим. — Договаривай, что ты хотел сказать.
Максим осёкся. Посмотрел на жену — та покачала головой.
— Ничего, — буркнул он. — Ничего.
Динамик щёлкнул. Все вздрогнули.
«Семья Орловых. Вы знали. Не всё — но знали. После смерти Насти полиция приходила к вам — задавала вопросы. Денис сказал, что они расстались за месяц до её смерти. Это была ложь. Они расстались за два дня. И вы, Евгения Павловна, видели переписку в его телефоне. Видели — и промолчали».
Евгения замерла с окровавленным платком в руке.
— Я не… я не понимала… он сказал, что это шутка…
«Шутка. Девочка мертва — а это шутка. Вы — психолог, Евгения Павловна. Работаете с подростками. Помогаете им справляться с травлей и депрессией. Ирония, не правда ли?»
— Прекрати! — закричал Денис. Голос гнусавый от разбитого носа. — Прекрати, тварь! Кто ты такой?!
«Тот, кто знает правду. Тот, кто устал от вашего молчания. Тот, кто потерял близкого человека из-за одного из вас — и решил, что хватит».
Кирилл почувствовал, как на него смотрят. Тихонов — внимательно, изучающе. Калинин — с подозрением.
Он отвёл глаза.
«Осталось девять часов тридцать одна минута. Три убийцы названы. Кира Громова. Виктор Белов. Денис Орлов. Теперь — ваш ход. Решайте, что с ними делать».
Щелчок.
Тишина.
Три убийцы.
Кира сидела на ступенях клуба, обхватив колени руками. Муж и сын так и не вернулись. Она была одна — и впервые за двадцать три года это её не пугало. Странное чувство — будто сняли тяжёлый рюкзак, который она несла всю жизнь. Теперь все знали. Больше не нужно притворяться.
Белов сидел на скамейке у стены, уставившись в землю. Регина стояла в стороне, шептала что-то дочери. Маргарита качала головой, отстранялась. Семья рассыпалась на глазах — как песочный замок под волной.
Денис держал у лица пакет со льдом — Зоя Тихонова принесла из клуба. Родители сидели рядом, но не касались его. Евгения плакала тихо, беззвучно. Максим смотрел в пространство невидящим взглядом.
Три убийцы. Три семьи. Три разрушенные жизни.
И девять часов до конца.
Калинин отошёл в сторону, достал блокнот. Рука дрожала — совсем чуть-чуть.
Он записал:
Кира Громова — убийство свекрови (ст. 105 УК РФ)
Виктор Белов — убийство соседа (ст. 105 УК РФ)
Денис Орлов — доведение до самоубийства (ст. 110 УК РФ)
Три преступления. Три человека. И кто-то, кто всё это раскопал.
Голос знал слишком много. Камеры, логи, переписки, папки с документами — всё это требовало доступа. Требовало времени. Требовало мотива.
«Тот, кто потерял близкого человека из-за одного из вас».
Калинин посмотрел на Тамару Савельеву. Она стояла у входа в клуб, скрестив руки на груди. Лицо — непроницаемое.
Потом — на её сына. Кирилл возился у стены, делая вид, что проверяет проводку. Бледный. Напряжённый.
Программист. Доступ к системе. Отец — одна из жертв.
Калинин закрыл блокнот.
Он знал, кто такой Голос.
Вопрос был в другом: что с этим делать?
