Глава 6. Полдень
Солнце поднялось над посёлком, разогнав остатки тумана. Обманчиво тёплый октябрьский день — из тех, что обещают бабье лето, а потом бьют первыми заморозками.
Часы на телефоне Калинина показывали 13:07. Связи по-прежнему не было, но время шло исправно. Отсчитывало минуты до развязки.
Толпа рассредоточилась по территории, но никто не ушёл далеко. Поляков сдержал слово — следил. Сидел на скамейке у клуба, как часовой, и провожал взглядом каждого, кто двигался.
Калинин стоял у пруда и думал.
Три убийцы. Один мститель. Пятнадцать заложников — если считать детей. И он, адвокат, который должен был защищать закон, а вместо этого — покрывал преступника.
Кирилл был преступником. Технически. Юридически. Но морально…
Морально — Калинин не мог его осудить. Парень потерял отца и сделал то, на что не хватило духу у полиции, у соседей, у всей этой благополучной публики в дорогих домах. Раскопал правду. Вытащил её на свет.
Вопрос был в другом: что делать с этой правдой теперь?
— Степан Алексеевич?
Он обернулся. Геннадий Тихонов ковылял к нему, опираясь на палку. Лицо — серьёзное, сосредоточенное.
— Да, Геннадий Фёдорович?
— Поговорить надо. С глазу на глаз.
Калинин кивнул. Они отошли к беседке у воды — пустой, заброшенной. Скамейки покрылись мхом, перила прогнили.
— Слушаю вас.
Тихонов тяжело опустился на скамью. Отдышался.
— Я тридцать лет в полиции отработал. Следователем. Насмотрелся всякого. И знаете, что я вам скажу? Этот голос — не псих. Не террорист. Это кто-то из наших.
— С чего вы взяли?
— С того, что он знает слишком много. Камеры, логи, переписки — это ладно, это можно взломать. Но он знает, где Тамара прячет папку. За ёлочными игрушками, на верхней полке. Откуда?
Калинин молчал.
— Либо у него камеры в каждом доме — что маловероятно. Либо он был в этом доме. Лично. Видел своими глазами.
— И кого вы подозреваете?
Тихонов посмотрел на него — тяжёлым, усталым взглядом.
— Вы и сами знаете. Савельев-младший. Программист. Сын погибшего. Мотив, возможности, доступ — всё сходится.
— Это предположение. Не доказательство.
— Я тридцать лет работал на предположениях. И они меня редко подводили.
Калинин сел рядом. Потёр лицо руками.
— Допустим, вы правы. Что вы предлагаете?
— Ничего. Пока — ничего. Мальчишка сделал то, что должна была сделать полиция. Я ему почти благодарен.
— Почти?
— Почти. Потому что он поставил нас всех в опасное положение. Трое убийц в ловушке — это как три загнанных зверя. Они могут сделать что-то… отчаянное.
Калинин нахмурился:
— Вы думаете, кто-то из них способен на насилие? Сейчас, при всех?
— Белов утопил человека голыми руками. Кира столкнула старуху с лестницы. Денис… ладно, Денис — другое. Но первые двое — убийцы. Настоящие. Когда загнанный зверь понимает, что терять нечего — он бросается.
— И что вы предлагаете?
— Следить. Не спускать с них глаз. Особенно — с Белова. Он самый опасный. Параноик, привык решать проблемы силой. Если почувствует, что петля затягивается — может попытаться… устранить свидетелей.
Калинин покачал головой:
— Это паранойя. Он не станет…
— Станет. Если решит, что это единственный выход. Вы адвокат, вы видели преступников в суде. Но вы не видели их до суда. Когда они ещё на свободе. Когда ещё надеются избежать наказания. Вот тогда они по-настоящему опасны.
Где-то за спиной хлопнула дверь. Калинин обернулся — Белов вышел из клуба, направился к своему дому. Шёл быстро, целеустремлённо.
— Видите? — Тихонов приподнялся. — Куда это он?
— Домой, наверное. Вещи собрать. Или просто — побыть одному.
— Или — уничтожить улики.
Они переглянулись.
— Идите за ним, — сказал Тихонов. — Я — слишком медленный. А вы — успеете.
Калинин догнал Белова у калитки его дома.
— Виктор Сергеевич!
Тот обернулся. Лицо — серое, осунувшееся. За несколько часов он постарел на десять лет.
— Чего тебе?
— Куда вы?
— Домой. Имею право.
— Имеете. Но…
— Но — что? — Белов шагнул к нему, и Калинин невольно отступил. Мужик был крупный, тяжёлый. Не толстый — именно тяжёлый. Как бык. — Ты тоже будешь следить за мной? Как этот психованный?
— Поляков не психованный. У него убили дочь.
— Её никто не убивал! Она сама…
— Виктор Сергеевич, — Калинин поднял руку. — Я не про Настю. Я про вас. Вы понимаете, в каком положении находитесь?
Белов замер. В глазах — что-то дикое, затравленное.
— В каком?
— Против вас — показания свидетеля. Тамара видела вас в ту ночь. Есть видео с камеры. Есть папка с документами вашего… шантажиста. Если это попадёт в полицию — вам конец.
— И что ты предлагаешь? — голос Белова стал тихим. Опасно тихим.
— Ничего. Просто хочу, чтобы вы понимали расклад. Бежать — бесполезно, ворота закрыты. Уничтожать улики — поздно, голос уже всё озвучил. Единственный шанс — сотрудничество со следствием. Чистосердечное признание. Смягчение наказания.
— Ты мне адвоката включаешь? — Белов криво усмехнулся. — Бесплатно?
— Бесплатно. Потому что хочу, чтобы все выбрались отсюда живыми.
— А с чего бы кому-то не выбраться?
— Сами знаете.
Они смотрели друг на друга — долго, молча. Потом Белов отвернулся.
— Иди к чёрту, — буркнул он. — Я хочу побыть один. Имею право.
— Имеете. Но я буду здесь. У калитки. На всякий случай.
— Охранник, значит?
— Наблюдатель.
Белов хмыкнул. Пошёл к дому, не оглядываясь. Дверь за ним захлопнулась.
Калинин привалился к забору. Достал блокнот. Записал: «Белов — нестабилен. Следить».
Кира сидела на качелях у детской площадки.
Странное место — она ненавидела эти качели. Ненавидела визг чужих детей, ненавидела скрип ржавых цепей, ненавидела запах резины от покрытия. Но сейчас — здесь было пусто. И это единственное, что имело значение.
Пусто.
Как внутри неё.
Она думала о том, что будет дальше. Арест. Допросы. Суд. Тюрьма. Слова, которые она видела только в кино — теперь они касались её. Лично.
Шесть лет. Или пятнадцать. Зависит от адвоката, от судьи, от того, как повернут дело. Может, удастся доказать аффект — всё-таки свекровь довела, спровоцировала. Может, найдут смягчающие обстоятельства.
Или не найдут.
— Мама?
Она подняла голову. Даня стоял в трёх шагах — бледный, потерянный. Мальчик, который ещё утром был её сыном. Теперь — смотрел, как на чужую.
— Даня.
— Это правда?
Она хотела соврать. Привычно, легко, как врала двадцать лет. Но что-то остановило. Может, усталость. Может — облегчение от того, что больше не нужно притворяться.
— Да.
Он вздрогнул. Словно надеялся услышать другое.
— Ты… ты убила бабушку?
— Да.
— Зачем?
— Она хотела лишить нас всего. Тебя, меня, папу. Всего, что мы имели. Из-за своей злости, из-за…
— Это не причина убивать человека!
— Я знаю.
Даня смотрел на неё — и она видела, как рушится что-то в его глазах. Образ матери. Идеальной, заботливой, всегда правильной. Женщины, которая пекла ему пироги на день рождения и возила на море каждое лето.
Этот образ умирал. Прямо сейчас. На её глазах.
— Я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Я… ты моя мама. Я любил тебя. Я…
— Любил?
Он не ответил. Отвернулся. Пошёл прочь — к дому, к отцу.
Кира осталась на качелях. Одна.
Она не плакала. Слёзы кончились много лет назад — в том январе, когда она стояла над телом свекрови и считала ступени.
Двенадцать. Двенадцать ступеней. Двенадцать часов.
Странное совпадение.
Евгения Орлова нашла мужа в гараже.
Он сидел на перевёрнутом ведре, уставившись в стену. Ноутбук лежал рядом — закрытый, бесполезный.
— Максим.
— Что?
— Нам нужно поговорить.
— О чём? — он поднял на неё глаза. Красные, воспалённые. — О том, что наш сын — чудовище?
— Он не чудовище.
— Не чудовище?! Женя, ты слышала, что он сделал?! Он снял видео с несовершеннолетней! Он угрожал ей! Он довёл её до самоубийства!
— Я знаю.
— Ты знаешь?! — Максим вскочил. — И что ты сделала?! Ты — психолог! Ты работаешь с подростками! Почему ты ничего не…
— Потому что боялась! — она сорвалась на крик. — Боялась, что это правда! Боялась посмотреть правде в глаза!
Они стояли друг напротив друга — двое людей, которые прожили вместе двадцать пять лет. Родили сына. Построили дом. И теперь смотрели, как всё это рассыпается в пыль.
— Я видела переписку, — сказала Евгения тише. — Тогда, четыре года назад. Случайно. Он оставил телефон на кухне, пришло сообщение… Я прочитала.
— И?
— Там было… плохое. Очень плохое. Она умоляла его не выкладывать видео. Писала, что не переживёт позора. А он… он смеялся. Присылал смайлики. Издевался.
Максим сел обратно на ведро. Обхватил голову руками.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что думала — справлюсь сама. Поговорю с ним. Объясню. Он же умный мальчик, он поймёт…
— И что? Поговорила?
— Поговорила. Он сказал, что это шутка. Что девчонка сама виновата — лезла к нему, не отставала. Что он просто хотел от неё избавиться.
— И ты поверила?
— Хотела поверить. — Евгения опустилась на колени рядом с мужем. — Максим. Это наш сын. Наша кровь. Я не могла… не хотела видеть в нём монстра.
— Но он — монстр. Мы вырастили монстра.
— Нет. Мы вырастили больного человека. Нарцисса. С расстройством личности. Это диагноз, не приговор. Ему можно помочь.
— Помочь?! — Максим вскинул голову. — Девочка мёртва, Женя! Её не воскресить! Какая, к чёрту, помощь?!
— Не ей. Ему.
Они замолчали. За воротами гаража — тишина. Только ветер шуршал в листьях да где-то далеко хлопнула дверь.
— Что нам делать? — спросил Максим. — Как жить дальше?
Евгения взяла его за руку. Сжала — крепко, до боли.
— Не знаю. Но одно знаю точно — мы должны перестать его защищать. Если он виновен — он должен ответить. Это… это единственный способ.
— Способ — чего?
— Сохранить то, что осталось от нашей семьи. От нас с тобой.
Максим долго молчал. Потом — кивнул.
— Ладно. Ладно. Но я… я не могу на него смотреть. Пока не могу.
— Я понимаю.
Она обняла его — неуклюже, как в молодости, когда они ещё не умели друг друга утешать.
Где-то снаружи щёлкнул динамик.
«Внимание, жители посёлка. Осталось семь часов двадцать минут».
Голос звучал ровно, бесстрастно. Как автоответчик. Как навигатор.
«Напоминаю: если к двадцати ноль-ноль имя убийцы не будет названо — следующая жертва будет выбрана случайным образом. Но у меня есть предложение».
Люди, разбредшиеся по посёлку, остановились. Подняли головы к динамикам.
«Три убийцы уже названы. Кира Громова. Виктор Белов. Денис Орлов. Каждый из них совершил преступление. Каждый заслуживает наказания. Но закон — штука хитрая. Адвокаты, апелляции, смягчающие обстоятельства… Можно выкрутиться. Можно избежать справедливости».
Пауза.
«Я предлагаю другой путь. Признание. Публичное, при свидетелях, записанное на камеру. Если все трое признаются до конца срока — я открою ворота. Немедленно. И передам записи в полицию. Если кто-то откажется — ждём до восьми вечера. И тогда… посмотрим».
Щелчок.
Тишина.
Кира, сидевшая на качелях, подняла голову. Белов, запершийся в доме, выглянул в окно. Денис, лежавший на диване с пакетом льда, открыл глаза.
Три убийцы.
Три выбора.
И семь часов, чтобы решить.
Калинин собрал всех у клуба.
— Вы слышали, — сказал он. — Голос предлагает сделку. Признание в обмен на открытие ворот.
— Это ловушка, — буркнул Белов. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди. — Признание — это приговор. Зачем мне самому себя закапывать?
— Затем, что доказательства уже есть, — ответил Калинин. — С признанием или без — вас будут судить. Но признание может смягчить наказание. Суды это учитывают.
— Или не учитывают.
— Или не учитывают. Но шанс есть.
Кира молчала. Смотрела в землю.
Денис — тоже молчал. Лицо распухло, под глазом наливался фингал. Он выглядел жалко — и впервые за всё утро Калинин почувствовал к нему что-то, кроме отвращения.
Может, жалость. Может, брезгливость. Трудно сказать.
— Я хочу знать одно, — подал голос Поляков. — Если они признаются — это пойдёт в суд? Официально?
— Да, — Калинин кивнул. — Видеозапись признания — это доказательство. Не единственное, но весомое. Особенно если есть свидетели.
— Тогда я за.
— Ты не голосуешь, — огрызнулся Белов. — Это наше дело.
— Твоё дело — моя дочь! Ты тоже виноват!
— Я?! Я вообще к твоей дочери отношения не имею!
— Ты — часть этого! — Поляков шагнул к нему, и Калинин снова встал между ними. — Вы все — часть этого! Молчали, покрывали, делали вид, что ничего не происходит! А теперь — удивляетесь, что кто-то решил вытащить правду на свет!
— Антон, — Калинин положил руку ему на плечо. — Не сейчас. Пожалуйста.
Поляков замолчал. Отступил. Но взгляд его — тяжёлый, ненавидящий — остался на Белове.
— Итак, — Калинин обвёл всех глазами. — Предложение такое: каждый из троих решает сам. Признаваться или нет. Принуждать — не имеем права. Но… я бы рекомендовал подумать. Серьёзно подумать.
— О чём тут думать? — Белов сплюнул. — Я не буду признаваться в том, чего не делал.
— Вы убили Савельева.
— Докажи.
— Доказательства — у голоса. И у Тамары. И скоро — у полиции.
Белов замолчал. Желваки ходили под кожей.
Кира подняла голову.
— Я признаюсь, — сказала она тихо.
Все повернулись к ней.
— Я устала, — продолжила она. — Устала врать. Устала притворяться. Десять лет — это слишком долго. Я… я хочу, чтобы всё закончилось.
— Кира… — Игорь, стоявший в стороне с сыном, шагнул к ней. — Ты уверена?
— Да. — Она посмотрела на него. Впервые за утро — без маски, без брони. Просто женщина. Уставшая, сломленная женщина. — Игорь. Прости меня. За всё.
Он не ответил. Только отвернулся.
Даня смотрел на мать — и в его глазах было что-то странное. Не ненависть. Не презрение. Что-то похожее на… понимание?
— Одна есть, — сказал Калинин. — Осталось двое. Виктор Сергеевич? Денис?
Белов молчал.
Денис — тоже.
Семь часов до развязки.
И ни один из них не был готов сдаться.
