Живая

Глава 1: «Нестандартное поручение»

Морозный воздух прозекторской выстегивал кожу ледяными иглами. Виктор Сергеевич, не отрываясь, вносил последние записи в журнал учета, пытаясь заглушить навязчивый запах формалина и собственной усталости. Дверь с скрипом отворилась, впустив размашистую тень заведующего отделением патологической анатомии, Павла Иннокентьевича Синельникова.

— Синельников позвал заведующей, — бросил он, небрежно кивнув в сторону кабинета. — Загляни-ка. Там новенькая прибыла. И ты не удивляйся, она в свадебном наряде. Прямо с церемонии, понимаешь, увезли.

Виктор молча поднял голову, с трудом перефокусировав уставшие глаза с исписанных листов на улыбающееся лицо начальника.

— Так вот, — Павел Иннокентьевич понизил голос, сделав шаг ближе, — её вскрывать не нужно. Всё понял? Никаких разрезов. Напиши там, как всё полагается, заключение и всё такое, отчётность соблюди. А я тебе за это… пару лишних выходных дам. А может, и недельку? — Он подмигнул, но в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, не свойственное обычно развязному шефу.

Молодой врач оторвал взгляд от журнала, удивлённо всматриваясь в лицо Синельникова.
— А это за что такая щедрость? — скептически протянул он. — Криминал, что ли? Подозрительная смерть?

— Да нет, какой там криминал! — отмахнулся Павел Иннокентьевич, но его улыбка на мгновение дрогнула. — Просто её муж… мой друг детства. Так вот он, понимаешь, попросил. Чтобы мы не портили скальпелем… прекрасное тело его жены. Усёк? Эстетика, так сказать.

— Ладно, — буркнул Виктор Сергеевич, чувствуя, как по спине пробежала лёгкая дрожь неприятия. — Как скажете.

Синельников хлопнул его по плечу и направился к выходу. Виктор снова углубился в записи, но теперь мысли путались. *«Прекрасное тело». Саркастически подумал он. А у нас, между прочим, правила. Протоколы. И кто потом отвечать будет, если что? Он дописал очередную строку в таблице и с силой захлопнул журнал. Ему срочно нужно было выйти на свежий воздух, прежде чем идти в прозекторскую. Слишком уж душно стало от этого разговора.

Накинув куртку, он вышел во двор. Морозный ветер обжёг лёгкие, но был желанным очищением. На парковке Синельников уже сидел в своей тёмной иномарке. Увидев подчинённого, он коротко подмигнул фарами. Врач, машинально подняв руку в знак того, что всё понял и просьбу выполнит, наблюдал, как машина начальника плавно выруливает с территории.

«Отличная работа! — с раздражением подумал Виктор. — Приезжает, когда захочет, уезжает раньше всех, а нам только поручения, раздаёт. Причём странноватые».

Он постоял ещё пару минут, поёживаясь от колючего ветра, и уже собрался идти обратно, как заметил, что машина Синельникова не уехала, а остановилась у дальних ворот. К ней медленно подъехала другая, чёрная, с тонированными стёклами, без опознавательных знаков. Из неё вышел высокий мужчина в тёмном пальто и, наклонившись к открытому окну машины Павла Иннокентьевича, о чём-то коротко поговорил. Синельников кивнул, и незнакомец так же быстро скрылся в своей машине, которая тут же рванула с места и растворилась в потоке машин. Только после этого иномарка начальника спокойно выехала за ворота.

Лёд сомнения, кольнувший Виктора в кабинете, теперь превратился в тяжёлый камень в желудке. Кто этот человек? И какое отношение его таинственное появление имеет к «прекрасному телу» в свадебном платье, которое ждёт его в морге?

***

Живой труп

Ледяной покой прозекторской обволакивал Виктора, но внутри всё кипело. Образ незнакомца у машины Синельникова и его спешный, тайный разговор не давали покоя. «Никаких вскрытий». Приказ отдавал не просто начальник — отдавал человек, что-то скрывающий.

«Не, ну их в качели эти выходные, — твёрдо решил про себя Виктор, заходя обратно в здание и снимая куртку. — Хоть парочку, хоть недельку. У каждого свои должностные инструкции. Я их нарушать не собираюсь. Но и слепо выполнять сомнительные поручения — тоже».

Он стремительно вошёл в холодный зал. Его взгляд упал на каталку. Под белой простынёй угадывались контуры женской фигуры в пышном, некогда белом, а теперь местами испачканном платье. Он не стал смотреть на лицо — профессиональная привычка сначала оценить общую картину, не отвлекаясь на личное.

Надев перчатки с щелчком, он взял скальпель. Не для вскрытия. Нет. Он аккуратно, почти хирургически, сделал несколько разрезов на дорогой ткани, чтобы можно было легко отвести платье в стороны, обнажив тело для внешнего осмотра. Такого приказ не запрещал.

И тут его профессиональное спокойствие дало трещину.

Тело… оно не было окоченевшим. Совсем. Цвет кожи не имел мертвенной бледности или трупных пятен — он оставался странно живым, бледно-розовым, с едва заметными синими прожилками вен. Лишь красноватые пятна, похожие на проявления острой крапивницы, говорили о возможной аллергической реакции. Голова девушки, как ни пытался Виктор её удержать, всё время норовила бессильно склониться на бок. Травма шеи? — мелькнула догадка.

«Да, чё это я? — спохватился он, отводя руку. — Надо ж сначала сопроводительный лист посмотреть. Что там с ней случилось?»

Он поднял лежавшую на соседней каталки бумагу. Взгляд выхватил ключевые фразы: «…степень анафилактического шока вследствие острой аллергической реакции на неизвестное вещество… Артериальное давление и пульс не определяются, дыхание и сердечная деятельность отсутствуют, зрачки расширены… Констатирована смерть на месте».

Всё сходилось. Кроме одного: вид тела. Оно не выглядело мёртвым. Это было противоестественно.

«Ну что ж, посмотрим», — пробормотал он, откладывая лист. Включил диафаноскоп — оптический прибор для проверки реакции зрачков. Поднёс луч света к глазу женщины.

И рука его дрогнула.

Под воздействием яркого света зрачки умершей — нет, предположительно умершей — начали медленно, едва заметно, но неумолимо сужаться.

Сердце Виктора пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной силой. Он выключил прибор, отпрянув как от огня. Ещё раз, уже без приборов, вгляделся в тело. Да, нет же, это не труп! Это живой человек, впавший в глубокое, пограничное с смертью состояние! Ей срочно нужна помощь, кричал ему внутренний голос.

Он сорвался с места, почти бегом кинулся к стене и схватил телефонную трубку.
— Алло, реанимация? Синельников беспокоит. Ну да, из морга. Слушайте, у меня тут женщина с анафилаксией четвёртой степени! Живая! Дуйте сюда с препаратами, быстро! — Он почти кричал в трубку, его голос дрожал от адреналина.

Сунув трубку, он сделал глубокий вдох, пытаясь унять тремор в руках. Взгляд снова упал на сопроводительный лист. Теперь уже не на диагноз, а на графу «ФИО пациента».

Имя, отчество, фамилия.

Прочитав его, Виктор Сергеевич задрожал всем телом, будто снова вышел на ледяной ветер. Бумага выскользнула из его ослабевших пальцев и медленно закружилась в воздухе, падая на холодный кафельный пол.

***

Лицо из прошлого

Имя на бумаге жгло сетчатку: Колыванова Валерия Олеговна. Мир сузился до этой строчки, напечатанной бездушным шрифтом. Воздух покинул лёгкие. Лерка. Его Лерка.

Он метнулся к каталке, сердце колотясь где-то в горле. Теперь он вглядывался, продираясь сквозь чужой, слишком густой макияж, через отёк, исказивший черты. На нижнем веке падала неестественная тень от накладных ресниц, брови были резко подведены, губы надуты инъекциями. Маска, за которой он не сразу разглядел ту самую девушку.

И тогда он увидел. Не глаза, не губы — крошечную, размером со спичечную головку, тёмно-коричневую родинку чуть выше едва заметного шрама от аппендицита. Из неё в разные стороны торчали тоненькие, почти невидимые волоски.

«Мой любимый паучок», — прошептали его губы сами собой, эхом из далёкого прошлого.

Когда-то Витя, смеясь, водил пальцем по этой родинке, называл её своим талисманом и шутил, что с такой меткой Лера точно не потеряется даже в самой большой толпе.
«А почему я должна потеряться? — смеялась она, закидывая руки ему на шею. — Я не собираюсь сбегать из дома или вступать в ряды горных спасателей!»
«Ну, мало ли, какие бывают ситуации, — с напускной важностью говорил будущий врач, поднимая вверх указательный палец. — Вдруг я ослепну от любви? И буду искать тебя на ощупь».
Лера целовала его в лоб, нежно шлёпала по макушке — «Не умничай!» — и тащила из уютного кафе на набережную, где безмятежно прогуливались такие же влюблённые парочки.

Вихрь воспоминаний был сметён грохотом распахивающихся дверей. В прозекторскую вкатилась бригада реаниматологов с каталкой и аппаратурой. Дежурный врач, немолодой, видавший виды Андрей Игоревич, бросил оценивающий взгляд на тело, на Виктора, замершего в ступоре, и сразу включился в работу.

— Давайте, живей! Капельницу, адреналин! — скомандовал он, оттесняя Виктора к стене.

Тот не сопротивлялся, наблюдая, как они колдуют над Лерой, подсоединяя её к системам, готовя к транспортировке. Руки его всё ещё дрожали.

— Ты это… держи меня в курсе, ладно? — голос Виктора сорвался на хриплый шёпот, когда они уже перекладывали Леру на каталку. — Просто… позвони. Как она.

Андрей Игоревич на мгновение оторвался от работы, внимательно посмотрел на бледное, искажённое страхом лицо коллеги.
— Знакомая твоя, что ли? — спросил он прямо. — Или родственница?

Виктор лишь беззвучно кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Понято, — кивнул реаниматолог. — Не волнуйся, пригляжу. Но, Виктор… — он сделал небольшую паузу, — выглядит это всё крайне странно. Констатировали смерть, а она, выходит, была в глубокой коме. Очень глубокой. Кто констатировал? Скорая?

Виктор молча указал на брошенный на пол сопроводительный лист. Взгляд Андрея Игоревича скользнул по бумаге, и его лицо стало каменным.

— Понято, — повторил он уже совсем другим тоном. — Я позвоню. И, Виктор… — он уже почти выходил за дверь, — будь осторожен. Такие вещи просто так не происходят.

Двери захлопнулись, увозя Леру. Виктор остался один в ледяной тишине прозекторской, с гудящей в ушах фразой: «Будь осторожен». Он поднял с пола злополучный листок. Имя «Колыванова Валерия Олеговна». И ниже — размашистая, небрежная подпись врача «скорой», констатировавшего смерть: П. И. Синельников.

***

Тень подозрения

Три недели. Двадцать один день Виктор прожил в состоянии липкого, всепоглощающего кошмара. Каждое утро перед дежурством он забегал в реанимацию, но ему лишь качали головами. Лера была без сознания, её жизнь висела на волоске, который держали капельницы и мониторы.

Его мир сузился до двух точек: холодная прозекторская, где он механически выполнял свои обязанности, и коридор у палаты интенсивной терапии, где он простаивал часами, вслушиваясь в мерный писк аппаратов. Мысли крутились вокруг одного: подпись Синельникова. Он видел начальника мельком, тот был неестественно оживлён и болтлив, словно пытаясь заглушить невидимую тревогу. Виктор молчал, копя ярость и недоумение.

Наконец, в одно из утренних дежурств, медсестра, выходившая из палаты, встретила его обнадёживающей улыбкой.
— Приходит в себя. Ненадолго, ненадолго, но уже узнаёт.

Сердце Виктора ёкнуло. Он зашёл, движимый смесью надежды и страха. Лера лежала бледная, исхудавшая, с закрытыми глазами. Но когда он тихо назвал её имя, её веки дрогнули и медленно приподнялись.

Взгляд был мутным, неузнающим. Потом в глубине карих глаз что-то дрогнуло, вспыхнула крошечная искорка осознания. Не радости. Нет. В них читалась бесконечная усталость, глубокая печаль и… что-то ещё. Что-то, от чего по спине Виктора пробежал холодок. Животный, немой страх.

— Лерчик… — прошептал он, беря её холодную, безжизненную руку в свою. — Это я, Витя.

Она молча смотрела на него. Он пытался задавать вопросы, осторожные, обходящие острые углы.
— Лера, что случилось? Ты помнишь? На свадьбе… Ты что-то съела? Отец… он же знал о твоей аллергии? Как он мог допустить?

При упоминании отца её пальцы судорожно сжали его ладонь. Глаза расширились от ужаса. Она быстро, почти незаметно, покачала головой, и её взгляд метнулся к двери, к маленькому окошку в неё, словно она ожидала, что оно вот-вот распахнётся.

Она не произнесла ни слова. Только сжала его руку так, что кости заболели, и её беззвучный взгляд кричал громче любого слова: «Молчи. Он везде. Он слышит».

Виктор замолчал, ошеломлённый. Он провёл у её кровати ещё несколько минут, говоря тихие, успокаивающие слова, которые застревали в горле комьями. Она не отвечала, лишь изредка моргала, и с каждым её взглядом на дверь его собственная тревога росла.

Когда время посещения истекло, он вышел, подавленный и растерянный. Медсестра, та самая, что сообщила ему хорошую новость, остановила его в коридоре.
— Как она?
— Молчит, — с трудом выдохнул Виктор. — Смотрит… как затравленный зверёк.

Медсестра, женщина лет пятидесяти с усталым и умным лицом, оглянулась по сторонам и наклонилась к нему чуть ближе.
— Она и с нами не разговаривает. Только… — она снова понизила голос до шёпота, — вчера ночью, когда я делала укол, она схватила меня за рукав и прошептала: «Он всё время смотрит. Даже здесь».

Медсестра выпрямилась, её лицо снова стало профессионально-нейтральным, но её глаза были полны немого предупреждения. Она кивнула в сторону двери палаты и быстрым движением руки поправила крошечную, почти невидимую цветочную заколку на своём халате. И в этот момент Виктор заметил нечто, от чего кровь застыла в его жилах. Прямо над окошком в дверь палаты Леры, в верхнем углу рамы, был едва заметный матовый кружок не больше булавочной головки. Камера.

Читать главу 2