По пятницам на кухне Веры всегда стоял тяжелый дух жареного лука. К концу недели сил не оставалось ни на что, хотелось просто лечь и закрыть глаза, но Вера шла к плите. Механически резала хлеб, смахивая крошки в ладонь. Ей сорок четыре, а она всё еще боится крошек на столе — мамина школа.
На сковороде шипели котлеты. Фарш она брала по акции, но если добавить в него размоченную в молоке горбушку и побольше лука, выходило сочно. Вадим любил, чтобы с подливкой.
Вера вытерла руки о передник и посмотрела на сервант. Там, за стеклом, стояла «Мадонна». Немецкий сервиз на двенадцать персон. Перламутровый, с пастушками и золотой каемкой. Свадебный подарок.
За двадцать лет сервиз доставали один раз — протереть пыль перед Новым годом. Вера помнила, как боялась разбить супницу. Это же вещь. Это «на особый случай».
— Вер, чайник поставь! — крикнул муж из зала.
Вера вздохнула. Рука привычно миновала целые кружки и взяла ту самую — с отбитой ручкой и трещинкой на эмали. Старую. Сколько раз она собиралась её выбросить, но всё жалела денег на новую.
Вадим вошел на кухню в растянутых трениках. Сел за стол, ожидая тарелку. Он не постарел красиво. Просто полысел и стал похож на капризного ребенка.
— Вкусно пахнет, — сказал он, ковырнув вилкой котлету. — Соли мало.
— Я досаливала.
Она села напротив, обхватив ладонями горячую кружку. Смотрела, как муж ест. Быстро, макая хлеб в жирную подливку. Ей стало тоскливо. Неужели это всё? Этот звук жевания, этот запах еды, въевшийся в шторы, этот сервиз, который переживет их всех?
Вадим отодвинул пустую тарелку. Посмотрел на Веру. Взгляд был пустым, равнодушным.
— Вер, — сказал он, барабаня пальцами по клеенке. — Ты только не истери, ладно?
Внутри у Веры похолодело.
— Что случилось?
— Я ухожу. К женщине. Мы с Людой из планового отдела решили съехаться. Она меня понимает. А с тобой… — он посмотрел на сервиз. — С тобой скучно. Ты как эта мебель. Удобная, но пресная.
Он встал.
— Я сейчас вещи соберу. Остальное потом заберу. Квартиру делить не будем, я ж мужик. Пока.
Он вышел в коридор. Вера осталась сидеть. Чай остыл. Она думала о том, что завтра суббота, и она собиралась гладить ему рубашки. А теперь гладить не надо.
Двойной удар
В коридоре шуршали пакеты. Вадим собирался быстро. Вера смотрела в приоткрытую дверь спальни. Муж сгребал с полки не только бритву, но и новые полотенца. Бамбуковые, голубые, которые она купила с премии.
«Зачем ему полотенца? — подумала она. — У Люды вытереться нечем?»
Обида за полотенца кольнула острее, чем слова про «мебель».
— Ну, я пошел, — Вадим стоял в дверях с сумкой. Глаза бегали. — Ключи на тумбочке.
Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Стало тихо. Слышно было только, как гудит холодильник да шумит кровь в ушах.
Вера встала. Взяла тарелку Вадима, понесла в раковину. Включила горячую воду. Она терла тарелку губкой до скрипа, будто хотела смыть последние двадцать лет. Потом посмотрела в темное окно. Там отражалась женщина с опущенными плечами.
Она легла на диван прямо в одежде. Плакать не получалось. Внутри было пусто.
Телефон зазвонил в два часа ночи. На экране светилось: «МАМА».
— Алло?
— Вера! — голос матери дрожал от паники. — Я упала… Встала воды попить… Нога не шевелится! Больно!
Вера зажмурилась. Тамара Павловна, шестьдесят восемь лет, остеопороз.
— Я вызываю «Скорую», мам. Потерпи.
— Приезжай! Немедленно! Я на полу лежу!
Вера положила трубку. Она вызывала такси трясущимися руками. В голове крутилась фраза соседки: «Шейка бедра в таком возрасте — это приговор».
Через сорок минут она открывала мамину квартиру. Пахло валерьянкой и старыми книгами. Мама лежала в коридоре, неестественно вывернув ногу.
— Долго ехала! — простонала она. — Родную мать бросила, всё со своим Вадиком…
У Веры перехватило дыхание.
— Нет больше Вадика, мам. Ушел он.
— Ну, я так и знала, — выдохнула мама. В её голосе не было сочувствия. — Сама виновата. Не удержала. Ходишь в этом халате, как моль. Вот он и нашел помоложе.
Слова били больно.
— Скорая едет, мам.
В больнице диагноз подтвердили. Перелом шейки бедра. Нужен уход.
Под утро Вера вышла на крыльцо больницы. Мужа нет. Денег почти нет. На руках лежачая мама. На телефоне сообщение от Вадима: «Забыл зарядку от ноута. Буду завтра».
Вера усмехнулась и пошла к остановке автобуса. Такси она себе позволить уже не могла.
Сквозь зубы
Месяц прошел как в тумане. Работа, аптека, мамина кровать.
Вера жила на два дома. Вечер понедельника. Она тащила сумки с продуктами на третий этаж. В пакетах — кефир, обезболивающее, детское питание для мамы.
Дверь открыла своим ключом. В нос ударил тяжелый запах: лекарства, гречка, лежачее тело.
— Мам, я пришла!
— Явилась, — донеслось из спальни. — Я пить хочу уже час. Ты специально воду далеко ставишь?
Вера молча налила воды в поильник.
— Теплая, — поморщилась мама. — Свежей налей. И форточку открой, дышать нечем. А потом закрой, дует.
Поменять памперс взрослому человеку — тяжелый труд. Мама не помогала, обмякала всем весом, стонала. Когда всё закончилось, мама спросила:
— А зятек чего не приходит?
— Я же говорила. Мы расстались.
— Ей плохо! — фыркнула мама. — А мне каково? Я лежу, а ты мне нервы мотаешь. Денег нет, мужика нет. Кто кормить нас будет? Твоей зарплаты только на квартплату хватит.
Вера сжала кулаки. Хотелось крикнуть, бросить всё. Но она молчала.
Ночью Вера лежала на узкой кушетке. Спина ныла. Денег осталось на неделю. Сапоги просили каши. Завтра нужно купить дорогие таблетки.
Утром мама попыталась встать сама. Глухой стук падения.
— О-о-ой! — закричала мама. — Сердце! Вера!
Вера схватила телефон. «103». Вызов.
Сирена
Ждать «Скорую» было страшно. Вера сидела на полу, держала маму за руку.
Домофон зазвонил. Вера побежала открывать.
Врач — уставшая женщина — и фельдшер. За ними вошел водитель. Крупный мужчина в синей форме.
— Где больная? — спросила врач.
В комнате развернули кардиограф.
— Гипертонический криз, — сказала врач. — Жить будет. Но надо поднять на кровать. Ребята, помогите.
Водитель шагнул в комнату. Вера вжалась в косяк, стараясь стать незаметной. Ей казалось, что она выглядит жалко: лохматая, в футболке с пятном.
Водитель подошел к маме, присел легко.
— Ну что, давайте на аэродром возвращаться, — голос у него был низкий, спокойный.
Он поднял маму бережно, переложил на кровать. Выпрямился, посмотрел на Веру. Прищурился.
— Верка? Синицына?
Вера вздрогнула. Подняла глаза. Шрам на подбородке, карие глаза.
— Пашка? Громов?
Павел улыбнулся.
— Сто лет… Ты как тут? Вижу, что не очень.
Врач заполняла бумаги. Они вышли в коридор. Вера запахнула халат.
— Да вот… Мама болеет. Муж ушел.
Павел не стал говорить дежурных фраз. Посмотрел серьезно.
— Тяжело одной. Знаю. Сам отца дохаживал.
Он достал блокнот, вырвал листок, написал номер.
— Держи. Я на «Скорой» сутки через трое. Если надо маму повернуть или отвезти — звони. Или если кран потечет.
— Паш, неудобно…
— Неудобно штаны через голову надевать. А помощь просить — нормально. Звони.
— Павел, поехали! — крикнула врач.
Он ушел. Вера осталась с листком в руке. Сердце колотилось. Кто-то впервые за долгое время посмотрел на неё как на человека, а не как на функцию.
Она пошла в ванную. Умылась. Достала с полки скраб, который берегла. «Хватит беречь», — подумала она.
Чашка чая
Позвонила она через три дня — заискрила розетка. Паша приехал после смены. Починил за десять минут.
— Сколько я должна? — спросила Вера.
— Свои же люди.
— Тогда чай?
Они сели на кухне. Вера по привычке взяла свою щербатую кружку. Паше дала обычную, синюю.
Павел посмотрел на неё.
— Вер, а чего ты из этого старья пьешь? Вон же красота стоит. «Мадонна»?
— Это на особый случай.
— А сегодня чем не случай? — Павел встал и открыл сервант.
— Паша, не надо!
Он достал две тонкие чашки. Поставил на клеенку. Налил чай.
— Пей, Вера.
Она взяла чашку. Фарфор был гладким, теплым. Сделала глоток. Чай был тот же, из пакетика. Но пить его из тонкого фарфора было по-другому. Спина сама собой выпрямилась. Она посмотрела на свою старую кружку у раковины. В ней была вся её жизнь: треснутая, отложенная на потом.
— Вкусно? — спросил Павел.
— Вкусно.
Они говорили о школе. Павел предложил:
— У меня отпуск в ноябре. Маму в пансионат определим, а сами в Питер махнем.
— Денег нет…
— Заработаем. Вера, тебе сорок четыре, а не девяносто. Хватит черновик писать.
В замке повернулся ключ. На пороге появился Вадим. Помятый, с сумкой. Он увидел Павла и парадный сервиз.
— А я… за зарядкой, — пробормотал он. — И поговорить хотел.
Павел встал.
— А мы чай пьем. Будешь? Или торопишься?
Праздник непослушания
Вадим стоял в дверях. Пуговица на манжете болталась. Вера смотрела на нее спокойно. Рука не тянулась за иголкой.
— Ну, я пойду? — спросил Павел, глядя на Веру.
— Сиди, Паш, — сказала Вера. — Чай еще не допили.
Вадим растерялся.
— Вер, нам поговорить надо. С Людой не сложилось. Она истеричка. Я готов тебя простить.
— Простить меня? — Вера встала. — За то, что я маму выхаживала, пока ты жил с другой?
Из комнаты закричала мама:
— Вадик? Это Вадик вернулся? Вера, веди его сюда! Я знала, что он одумается!
Вадим обрадовался.
— Слышишь? Мама зовет. Давай без сцен. Я есть хочу.
Вера подошла к нему. От куртки пахло чужим домом.
— Тебя здесь больше нет, Вадим. Зарядка на тумбочке. Ключи положи рядом.
— Ты меня выгоняешь? Из дома?
— Квартира мамина. Ты здесь не прописан. Ты сам ушел. Помнишь? Даже полотенца забрал. Надеюсь, пригодились. Уходи.
Вадим швырнул ключи и выскочил, хлопнув дверью.
— Вера!!! — кричала мать. — Идиотка! Ты мужика выгнала! Кто нас кормить будет?! Верни его!
Вера вошла в комнату. Села на край кровати.
— Мам, тихо. Давление. Я больше не буду жить так, как удобно тебе или Вадику. Я буду жить как хочу.
— Кому ты нужна в сорок лет с больной матерью? — шипела мама. — Этот шофер поиграет и бросит!
— Значит, бросит. Но я больше не буду мебелью. И сервиз я достала. Будем из него есть каждый день. Хватит беречь вещи, мам. Себя беречь надо.
Мама замолчала.
Вера вернулась на кухню. Павел смотрел в окно.
— Ушел?
— Насовсем.
Павел подошел, обнял её. От него пахло табаком и улицей. Надежно.
— Знаешь, Вер, у меня тоже сервиз есть. Чешский. В коробке. Давай достанем?
Вера посмотрела в его глаза.
— Достанем, Паш.
На столе стояли чашки с пастушками. За окном шел дождь. Жизнь продолжалась.
Уютный уголок
