Глава 6. Охота
Два часа.
Марина сидела в коридоре на жёсткой скамейке и смотрела на часы. Минутная стрелка ползла медленно, издевательски — как будто время решило поиздеваться над ней напоследок.
Час сорок пять.
Полина где-то носилась — по кабинетам, к прокурору, обратно. Ордер на арест требовал санкции, санкция требовала оснований, основания требовали бумаг. Бюрократия — вечная спутница правосудия.
Час тридцать.
Марина достала телефон. Открыла новости. Ничего про Ладыгина. Пока ничего. Он сказал — завтра. Вечерний эфир. Значит, у них есть время до…
До чего?
Она не знала, во сколько выходят вечерние новости на «Первом». В семь? В восемь? В девять? И когда он будет записывать интервью — сегодня или завтра утром?
Слишком много неизвестных.
Час пятнадцать.
Дверь в конце коридора распахнулась. Полина — взмыленная, с растрёпанными волосами, но с бумагой в руке.
— Есть! — Она помахала листком. — Санкция прокурора. Ордер на задержание Ладыгина Виктора Семёновича по подозрению в организации преступного сообщества.
Марина встала.
— Когда выезжаем?
— Ты никуда не выезжаешь. — Полина спрятала ордер в папку. — Ты отстранена, забыла? Если тебя увидят на задержании — Сомов нас обеих сожрёт.
— Полина…
— Нет, Марина. — Голос твёрдый, без тени сомнения. — Я понимаю, что тебе хочется быть там. Увидеть, как на него надевают наручники. Но ты не можешь. Это моё дело теперь. И я его закончу.
Марина смотрела на неё. Хотелось спорить. Хотелось кричать. Хотелось схватить эту папку и бежать самой.
Но Полина была права.
— Ладно, — сказала она. — Но ты мне позвонишь. Сразу. Как только…
— Позвоню. — Полина сжала её руку. — Иди домой, Марин. Отдохни. Ты третью ночь не спишь.
— Как я могу отдыхать, когда…
— Можешь. И должна. — Полина развернулась к выходу. — Гордеев! Петренко! Собираем группу. Выезжаем через десять минут.
Марина смотрела, как она уходит. Как за ней бегут оперативники. Как хлопает дверь.
Потом села обратно на скамейку.
И стала ждать.
***
Квартира Ладыгина находилась в Бибирево — спальный район на севере Москвы. Панельная девятиэтажка, третий подъезд, шестой этаж. Полина знала адрес наизусть — проверяла его вчера, когда искала информацию.
Группа приехала в четыре часа дня. Три машины без опознавательных знаков. Восемь человек в штатском.
— Гордеев, прикрываешь чёрный ход. Петренко — со мной наверх. Остальные — по периметру. — Полина проверила оружие. — Он бывший опер. Может быть вооружён. Может попытаться бежать. Работаем аккуратно.
Они вошли в подъезд. Лифт не работал — как всегда в таких домах. Поднялись пешком, стараясь не шуметь.
Шестой этаж. Квартира 87.
Полина встала сбоку от двери. Кивнула Петренко.
Тот постучал.
— Откройте! Полиция!
Тишина.
Ещё раз.
— Ладыгин! Открывайте! У нас ордер!
Ничего.
Полина переглянулась с Петренко. Достала телефон, набрала номер участкового.
— Это майор Громова. Мне нужен слесарь для вскрытия квартиры. Адрес… да, срочно.
Ждать пришлось пятнадцать минут. Слесарь — пожилой мужик с усталым лицом — возился с замком, ворча под нос.
— Готово.
Дверь открылась.
Полина вошла первой, держа оружие наготове.
— Полиция! Всем оставаться на местах!
Квартира была пустой.
Не просто пустой — брошенной. Шкафы открыты, вещи разбросаны. На полу — обрывки бумаг, пустые папки. Кто-то уходил в спешке.
— Чёрт… — Полина опустила пистолет. — Он знал. Он знал, что мы придём.
Петренко прошёлся по комнатам.
— Здесь никого. Но уехал недавно — в раковине вода не высохла. Может, час назад. Два максимум.
Час назад. Пока они получали ордер.
Полина достала телефон.
— Марина? Он ушёл. Квартира пустая.
***
Марина слушала — и чувствовала, как внутри всё холодеет.
— Как ушёл? Куда?
— Не знаю. Здесь всё перерыто. Он собирался быстро — забрал только самое важное. — Пауза. — Марин, у него кто-то есть в отделе. Кто-то сообщил ему про ордер.
Кто-то в отделе.
Марина вспомнила слова Ладыгина: «У меня везде глаза и уши».
— Что теперь?
— Объявляю в розыск. Проверяем вокзалы, аэропорты, выезды из города. Но… — Полина замолчала.
— Но?
— Но если он уже уехал — мы его потеряли. И тогда завтра он будет в эфире. Из безопасного места. С историей про следователя, которая бросила собственного ребёнка.
Марина закрыла глаза.
Всё рушилось. Снова. Как всегда.
— Подожди. — Она открыла глаза. — У него была дочь. В Краснодаре. С матерью. Проверяла — Соколова, сменила фамилию.
— И что?
— Может, он попытается к ней? Попросить помощи?
— Ты сама говорила — дочь с ним не общается.
— Но он отец. — Марина встала, начала мерить шагами комнату. — Когда всё рушится — люди бегут к семье. Даже к той, которая их ненавидит.
Полина молчала.
— Проверь, — сказала Марина. — Пожалуйста. Позвони в краснодарское управление. Пусть присмотрят за домом Соколовой.
— Хорошо. Но это долгий выстрел, Марин.
— Я знаю. Но других у нас нет.
Полина отключилась.
Марина стояла посреди своей пустой квартиры. За окном темнело — короткий осенний день заканчивался.
Ладыгин на свободе. С информацией, которая может её уничтожить.
И она ничего не может сделать.
***
Телефон зазвонил в девять вечера.
Неизвестный номер. Опять.
Марина ответила.
— Слушаю.
— Марина Андреевна. — Голос Ладыгина звучал весело, почти игриво. — Как дела? Слышал, ваши ребята приходили ко мне домой. Жаль, что разминулись.
— Где вы?
— Далеко. — Смешок. — Достаточно далеко, чтобы вы меня не нашли. И достаточно близко, чтобы завтра быть в эфире.
Марина молчала.
— Знаете, что самое забавное? — продолжил он. — Вы могли всё это предотвратить. Просто сделать то, что я просил. Закрыть дело, отпустить моих людей. Но нет. Вы решили играть в героя.
— Я решила делать свою работу.
— Вашу работу? — Он рассмеялся. — Марина Андреевна, вы нарушили столько законов за последние три дня, что хватит на отдельное уголовное дело. Какая работа? Вы — такой же преступник, как я. Просто с другой стороны стола.
— Я ничего не крала у стариков.
— Нет. Вы просто бросили собственного ребёнка. — Голос стал жёстче. — И теперь этот ребёнок сядет в тюрьму. Благодаря вам. Прекрасная мать, не правда ли?
Марина стиснула телефон.
— Что вы хотите?
— Хочу? — Пауза. — Теперь — ничего. Раньше хотел сделку. Теперь — просто хочу посмотреть, как вы горите. Завтра, в восемь вечера. Первый канал. Программа «Пусть говорят».
— Вы блефуете. Они не возьмут такую историю без доказательств.
— У меня есть доказательства. — Голос стал мягким, почти ласковым. — Копия вашего отказа из роддома. Документы об усыновлении Лариными. Справка из органов опеки. Всё с печатями, всё официальное. Мои старые связи — они до сих пор работают.
Марина закрыла глаза.
— Вы получите всё, что заслужили, Марина Андреевна. — Ладыгин помолчал. — А я буду смотреть. Издалека. С попкорном.
— Вас найдут. Рано или поздно.
— Может быть. Но вас это уже не спасёт. — Смешок. — Спокойной ночи. Наслаждайтесь последними часами репутации.
Гудки.
Марина опустила телефон.
Руки дрожали.
***
Она не стала звонить Полине. Не стала звонить никому.
Вместо этого — села за стол. Достала бумагу. Ручку.
Если завтра всё закончится — нужно оставить хоть что-то.
«Денису», — написала она.
И остановилась.
Что писать? Как объяснить двадцать лет молчания в одном письме? Как попросить прощения за то, что непростительно?
Она смотрела на чистый лист. Минуту. Две. Пять.
Потом начала писать.
«Денис.
Если ты читаешь это письмо — значит, всё пошло не так, как я надеялась. Значит, Ладыгин победил, а я… я, наверное, уже не могу говорить с тобой лично.
Я не знаю, с чего начать. Не знаю, какие слова могут хоть что-то исправить. Наверное — никакие. Но я попробую.
Двадцать лет назад я была молодой, глупой и напуганной. Мне было двадцать два. Я училась на юриста, мечтала о карьере, о независимости. А потом узнала, что беременна.
Твой отец — его звали Артём — сбежал. Просто исчез, когда я сказала ему. Мои родители были далеко, и я боялась их реакции. Денег не было. Поддержки не было. Я была совсем одна.
И я испугалась.
Это не оправдание. Я знаю. Миллионы женщин оказывались в такой ситуации — и справлялись. Находили силы. Боролись. А я — сдалась. Подписала бумаги и ушла. Убедила себя, что так лучше для всех. Что тебе будет лучше с настоящей семьёй, которая может дать тебе то, что не могла дать я.
Ларины — твои настоящие родители. Не я. Они вырастили тебя, любили тебя, были рядом каждый день. Я не имею права отнимать это у них. У тебя.
Но я хочу, чтобы ты знал одно.
Я думала о тебе. Каждый год, пятнадцатого марта. Каждый раз, когда видела мальчика твоего возраста на улице. Каждую ночь, когда не могла заснуть.
Я не забыла. Никогда не забывала.
И когда три дня назад ты сел напротив меня в допросной — я узнала тебя. Не разумом — сердцем. Что-то внутри меня сказало: это он. Мой сын. Тот, которого я потеряла.
Я не прошу прощения. Я не имею права его просить. Но я хочу, чтобы ты знал: всё, что я делала эти дни — я делала ради тебя. Чтобы ты получил шанс. Чтобы Ладыгин заплатил за то, что сделал с тобой.
Если я проиграла — прости меня. За всё.
Если я выиграла — может быть, когда-нибудь мы сможем поговорить. Не как мать и сын — этого я не заслуживаю. Просто как два человека, которых связала странная судьба.
Береги себя, Денис.
Марина».
Она положила ручку. Перечитала письмо. Сложила, убрала в конверт.
На конверте написала: «Ларину Денису Игоревичу. Передать, если…»
Если что?
Она не знала.
***
Телефон зазвонил в полночь.
Полина.
— Марин, ты не поверишь.
— Что?
— Краснодар. Ты была права. Он приехал к дочери.
Марина вскочила.
— Его взяли?
— Нет. Но… — Полина замолчала. Когда заговорила снова — голос звучал странно. — Марин, его дочь. Соколова Анна Викторовна. Она сама позвонила в полицию.
— Что?
— Он пришёл к ней ночью. Просил денег, документы, помощь. А она… она вызвала полицию. Сдала собственного отца.
Марина села на диван. Ноги не держали.
— Почему?
— Не знаю. Краснодарские говорят — она была в истерике. Кричала что-то про детство, про то, что он никогда не был отцом, про какие-то старые обиды. — Пауза. — Его задержали час назад. Везут в Москву.
Задержали.
Ладыгин задержан.
— Полина… — Голос сорвался. — Это значит…
— Это значит, что завтрашнего эфира не будет. И что у нас есть шанс, Марин. Настоящий шанс.
Марина закрыла глаза.
Слёзы текли по щекам — она даже не заметила, когда начала плакать.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, Полина.
— Не благодари меня. Благодари его дочь. — Полина помолчала. — Знаешь, что она сказала, когда его уводили?
— Что?
— «Ты не имел права приходить. Ты потерял это право много лет назад».
Марина молчала.
Дочь, которая отказалась от отца.
Как она сама — отказалась от сына.
Круг замкнулся.
***
Утро наступило серое, промозглое — типичный ноябрь. Марина почти не спала, но чувствовала себя странно бодрой. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает.
Ладыгина привезли в Москву к десяти утра. Полина позвонила — коротко, по делу.
— Он в изоляторе. Молчит. Требует адвоката.
— Штерна?
— Нет. Другого. Штерн отказался — говорит, больше не работает с этим клиентом.
Крысы бегут с корабля.
— Что теперь?
— Теперь — суд. Показания Дениса плюс показания Фомина плюс вещдоки из квартиры. Этого достаточно.
— А я?
Пауза.
— Сомов хочет тебя видеть. В три часа. Говорит — решим вопрос.
Решим вопрос.
Марина знала, что это значит. Либо — закроют глаза. Либо — нет.
— Буду.
Она положила трубку.
Посмотрела на конверт, лежащий на столе. Письмо Денису.
Может, оно не понадобится.
А может — понадобится.
Она убрала его в сумку.
И пошла одеваться.
***
Кабинет Сомова.
Три часа дня.
Марина сидела на том же стуле, что и вчера. Сомов смотрел на неё поверх очков — непроницаемо, оценивающе.
— Ладыгин задержан, — сказал он. — Благодаря вашей… подсказке насчёт дочери.
— Это была догадка.
— Удачная догадка. — Он побарабанил пальцами по столу. — Дело против него — железобетонное. Показания, документы, свидетели. На этот раз условным не отделается.
Марина ждала.
— Остаётся вопрос, — продолжил Сомов. — Что делать с вами.
— Я готова принять любое решение.
— Любое? — Он усмехнулся. — Даже увольнение с волчьим билетом?
— Если нужно.
Сомов снял очки. Потёр переносицу. Знакомый жест — он делал так, когда думал.
— Знаете, Белова… — Он помолчал. — За двадцать лет службы я видел многое. Видел, как люди нарушают закон ради денег. Ради власти. Ради карьеры. Но чтобы ради… этого… — Он не договорил.
— Ради сына, — сказала Марина.
— Да. Ради сына, которого вы никогда не знали. Которого бросили двадцать лет назад. — Он надел очки. — Это… необычно.
— Это было неправильно. Тогда — и сейчас.
— Неправильно — да. — Сомов кивнул. — Но понятно. По-человечески — понятно.
Он достал из ящика папку. Положил перед собой.
— Вот что мы сделаем. Официально — вы берёте отпуск. По состоянию здоровья. Три месяца. Без содержания.
Марина смотрела на него.
— А неофициально?
— Неофициально — внутреннее расследование будет. Тихое, незаметное. Я лично его проведу. И если Ладыгин сядет… — Он помолчал. — Если всё закончится так, как должно… расследование ничего не найдёт.
— Вы хотите…
— Я хочу, чтобы Ладыгин сел. — Голос Сомова стал жёстким. — Шесть лет назад он ушёл — и это было позором для всего управления. Теперь у нас есть шанс это исправить. Благодаря вам. Вашим… методам.
— Незаконным методам.
— Эффективным методам. — Он встал. Подошёл к окну. — Я не одобряю то, что вы сделали, Белова. Но я понимаю, почему вы это сделали. И я… — Он обернулся. — Я готов дать вам шанс.
Марина встала.
— Спасибо.
— Не благодарите. — Он вернулся к столу. — Три месяца отпуска. Потом — посмотрим. Если суд пройдёт нормально, если Ладыгин получит реальный срок, если ваш… сын будет сотрудничать со следствием до конца…
— Он будет.
— Тогда, возможно, у вас есть будущее в этом управлении. — Сомов сел. — А теперь — идите. Мне нужно работать.
Марина кивнула. Дошла до двери.
— Белова.
Она обернулась.
Сомов смотрел на неё — и впервые за весь разговор в его глазах было что-то тёплое.
— Удачи вам. С сыном. Это… это важнее, чем работа.
Марина не ответила.
Вышла.
***
В коридоре она прислонилась к стене.
Три месяца отпуска. Шанс на будущее. Возможность всё исправить.
Больше, чем она заслуживала.
Телефон завибрировал. Сообщение от Полины:
«Денис спрашивал о тебе. Хочет поговорить. Когда сможешь — приезжай».
Марина посмотрела на экран.
Денис хочет поговорить.
Её сын хочет поговорить.
Она убрала телефон. Достала из сумки конверт с письмом.
Может, оно всё-таки не понадобится.
А может — понадобится как начало разговора.
Она не знала.
Но впервые за долгое время — она была готова узнать.
